Киевская Русь эпохи Ярослава Мудрого - Дмитрий Александрович Боровков

межи собою, и Богъ будеть в васъ, и покорить вы противныа подь вы, и будете мирно живуще; аще ли будете ненавистьно живуще, вь распряхъ которающеся, то и сами погибнете, и землю отець своихъ и дедъ погубите, иже налезоша трудомъ великомъ, но послушаите братъ брата, пребываите мирно.

Се же поручаю в себе место столъ свои стареишому сынови своему, брату вашему Изяславу Кыевъ; сего по-слушаите, яко-же послушасте мене, да ть вы будеть вь мене место, а Святославоу Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, а Вячеславу Смолнескь».

И тако раздели городы, заповедавъ имъ не преступати предела братня, ни сгонити, рекь Изяславу: «аще кто хощеть обидити своего брата, но ты помогаи егоже обидять». И тако наряди сыны своя пребывати в любви.

Самому же болну сущю и при-шедшю ему к Вышегороду разболеся вемли. Изяславу тогда в Турове князя-щю, а Святославу вь Володимире, а Всеволодъ тогда оу (во) отца, бе бо любимъ от-цемь паче всеа братьа, егоже имяше оу себе.

Ярославу же приспе конець житьа и предасть душю свою месяца февраля вь 20, в суботу 1 недели поста, вь святаго Федора день. Всеволодъ же спрята тело отца своего, вьзложивъ на сани и повезоша Кыеву попове по обычаю песни певше и плакашеся по немь людье, и принесъше и положиша в раце мраморяне въ церкви святыя Софея; и плакася по немъ Всеволод и людие вси.

Комиссионный список Новг. I летописи мл. извода

(ПСРЛ. Т. 3. C. 181–182).

Преставися великыи князь рускыи Ярославъ. Еще бо живу сущу ему, наряди сыны своа, рекъ имъ. «се, азъ отхожю света сего, сынове мои; имеите в себе любовь, понеже вы есте братья единого отца и матери. Да еще будете в любъви межи собою, богъ будет в васъ, покорить вы противныя и будете мирно живуще. Аще ли будете ненавистьно живуще, въ распрях живуще и которающеся, то погыбнете сами, и землю отець своих и дедъ своих испустошите, иже бо оне налезоша трудомъ великымъ; то пребываите мирно, послушающе брат брата.

Се же поручаю въ свое место столъ свои стареишему сыну моему, брату вашему, Изяславу Кыевъ; сего же послушаите, якоже вы послушасте мене, да тъ вы будет въ мене место; а Святославу даю Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, а Игореви Володимирь, а Вячеславу Смолнескъ».

И тако рекши, раздели имъ грады; и заповеда имъ не преступати брату въ пределъ братинь, ни сгонити, рекъ Изяслава «аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи, егоже обидять». И тако уряди сыны своя пребывати в любви.

Самому же болну сущу и пришедшю Вышегороду, разболеся велми, Изяславу тогда сущу, а Святославъ въ Володимери, Всеволоду же у во отца тогда: бе бо любимъ отцемъ паче всея братья, егоже имяше присно у себе.

Ярославу же приспе конець житиа, и предасть душю свою месяца февраля, в суботу 1 недели поста, на святого Федора. Всеволодъ же, спрятавъ тело отца своего, возложи на сани, повезоша Кыеву попове, по-юще обычныя песни; и плакашася по немъ людие плачемь велиимъ зело; и абие принесъше, положиша его и в раце мороморяне вь церкви святеи Софьа и плакася по немь Всеволодъ и людье вси.

Критическую оценку летописному рассказу впервые дал С. М. Соловьёв, который выразил сомнение в достоверности Ярославова «ряда», отметив, что «если внимательно вглядеться в это место, то нельзя не признать его позднейшим сочинением именно по тем словам, которые летописец влагает в уста умирающего князя и которые получили значение позже, во время страшных усобиц между потомками Ярослава» [Соловьёв 2010, с. 142, 143]. К аналогичному мнению склонялся и М. П. Погодин [Погодин 1850, с. 426].

В. О. Ключевский сначала утверждал, что завещание это, «вероятно, сочинение летописца, но он мог сочинить только то, что думало общество» [Ключевский 1997, с. 102], однако позже выражал это предположение более осторожно, говоря о том, что оно «отечески задушевно, но очень скудно политическим содержанием», поэтому «невольно спрашиваешь себя, не летописец ли говорит здесь устами Ярослава» [Ключевский 1987, т. 1, c. 182]. По М. С. Грушевскому, поучение соответствовало политическим идеалам современного князю общества и что «оно могло быть вложено в уста Ярослава любым современным книжником, однако, с другой стороны, невозможно указать в нем ничего, что противилось бы положению или желаниям Ярослава» [Грушевский 1904a, т. 2, c. 48]. Н. В. Шляков связал появление текста «ряда» с печерским летописанием начала 1070-х гг. [Шляков 1907, с. 371–374]. Со времени А. А. Шахматова текст «ряда» считался результатом творчества печерского летописца Никона, реакцией на династическую распрю 1073 г., в ходе которой Изяслав был вынужден покинуть Киев под давлением Святослава и Всеволода [Шахматов 2002, с. 273–274, 297, 303–304, 308].

Новый этап в изучении «ряда» открыл Л. В. Черепнин, связавший его появление с провозглашением принципа «отчинного» владения на Любечском съезде 1097 г. [Черепнин 1948, с. 324–325]. Близкие по содержанию идеи, позволяющие интерпретировать «ряд» как идеологическую конструкцию конца XI — начала XII в., позднее высказывались А. Г. Кузьминым [Кузьмин 1977, с. 160–161], А. В. Поппэ [Поппэ 1995, s. 66], А. П. и П. П. Толочко [Толочко 1998, с. 174–176]. С. Франклин, допускающий позднее происхождение этого текста, обратил внимание на то, что «ряд» Ярослава является компиляцией, составленной из устойчивых общих формул [Франклин, Шепард 2009, с. 392]. М. Б. Свердлов в результате наблюдений над формулой «Се же поручаю» пришел к выводу, что зафиксированный здесь формуляр аналогичен формуляру древнейшей (сохранившейся в списке) духовной Антония Римлянина (1110–1131), на смену которому в XII в. приходит формула «Се приказываю». Как отмечает исследователь, в состав клаузул духовных грамот при указании наследования владения также входит использованный в статье 1054 г. глагол дати. Таким образом, по М. Б. Свердлову, сообщение о «ряде» Ярослава «представляло собой не повествовательную запись литературно-исторического содержания, а включенный в летопись юридический текст, который имел устойчивую традицию» [Свердлов 2003, с. 432–439].

Политическое значение «ряда» в контексте династических отношений раскрывалось следующим образом. По мнению C. М. Соловьёва и А. Е. Преснякова, этот акт Ярослава, представлявший попытку достижения компромисса между родовым и отчинным владением путем выделения волостей князьям и утверждения первенства старейшего из них, следовало рассматривать в ряду аналогичных установлений в Чехии (т. н. завещание Бржетислава I, 1055 г.) и в Польше (т. н. завещание Болеслава III, 1138 г.), санкционировавших сеньорат [Соловьёв 1988, с. 357; Пресняков 1909, с. 38–40]. А. В. Назаренко пересмотрел это представление, отметив, что ни завещание Бржетислава I в Чехии, ни завещание Болеслава III в Польше не стояли у истоков династического сеньората (который, согласно ретроспективному анализу исследователя, сформировался в этих странах соответственно в X и XI вв., приняв к рассматриваемым моментам более радикальные формы), и уже «по одной этой причине они занимают в эволюции сеньората совсем иную типологическую ячейку, нежели «ряд» Ярослава на Руси, являвшийся