Киевская Русь эпохи Ярослава Мудрого - Дмитрий Александрович Боровков

своим двоюродным братом Святополком Изяславичем. Это наблюдение позволило историку заключить: «Мы никак не должны принимать описание кончины Ярослава I за факт несомненный», а также выявить в летописной статье 1054 г. ряд внутренних противоречий. Соловьёв обратил внимание на то, что, хотя в летописи говорилось о плохом состоянии здоровья Ярослава, его сыновья, за исключением Всеволода Ярославича, разъехались по своим стольным городам, сделав вывод о том, что летописец «соединил два отдаленные друг от друга события: рассылку сыновей по областям и кончину Ярослава» [Соловьёв 2010, c. 143]. Однако в последующих работах историка текстологическая критика этого летописного рассказа продолжения не получила. Например, во втором томе «Истории России с древнейших времен» (1853) Соловьёв охарактеризовал «завещание» Ярослава лишь как «устав», регулировавший отношения между его детьми подобно тому, как гражданские отношения регулировались «Русской правдой».

«Общим родоначальником почти всех княжеских племен (линий) был Ярослав I, которому приписывают первый письменный устав гражданский, так называемую Русскую Правду; посмотрим, не дал ли он какого-нибудь устава и детям своим, как вести себя относительно друг друга? К счастью, летописец исполняет наше желание: у него находим предсмертные слова, завещание Ярослава своим сыновьям. По словам летописца, Ярослав перед смертью сказал следующее: «Вот я отхожу от этого света, дети мои! Любите друг друга, потому что вы братья родные, от одного отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собою, то бог будет с вами. Он покорит вам всех врагов, и будете жить в мире; если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов и дедов ваших, которую они приобрели трудом своим великим. Так живите же мирно, слушаясь друг друга; свой стол — Киев — поручаю вместо себя старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как меня слушались: пусть он будет вам вместо меня». Раздавши остальные волости другим сыновьям, он наказал им не выступать из пределов этих волостей, не выгонять из них друг друга и, обратясь к старшему сыну, Изяславу, прибавил: «Если кто захочет обидеть брата, то ты помогай обиженному»» [Соловьёв 1988, с. 333–334]. Таким образом, исследователь отбросил сомнения в достоверности летописного рассказа и сосредоточился на доказательстве того, что Ярослав пытался своим уставом регулировать сферу родовых отношений.

Трудно сказать, что побудило С. М. Соловьёва отойти от критических наблюдений в пользу концептуальной интерпретации летописного рассказа в духе разрабатывавшейся им теории родового быта, которая укрепилась в отечественной историографии в 1830-х гг. после перевода на русский язык историко-юридических исследований профессоров Дерптского университета И. Ф. Г. Эверса и А. М. Ф. Рейца. Однако следует заметить, что критические наблюдения Соловьёва не были приняты даже ближайшим другом и коллегой К. Д. Кавелиным, который в рецензии на «Историю отношений русских князей...», опубликованной в 1847 г. в журнале «Современник», отверг гипотезу о том, что летописное завещание Ярослава является позднейшим сочинением летописца, назвав доводы автора слабыми, а текстологические аргументы — второстепенным доказательством, «уважительном при других и ничего не значащим само по себе», поскольку «одинаковость выражений в завещании и других местах летописи указывает на одинаковость их предмета содержания — никак не более» [Кавелин 1847, с. 186].

Схожая судьба постигла критическую интерпретацию завещания Ярослава, данную учителем С. М. Соловьёва — М. П. Погодиным, который в начале 1840-х гг. установил взаимную связь между «заповедью» Ярослава своему любимому сыну Всеволоду в летописном рассказе под 1054 г. («Аще ти подаст Бог прияти власть стола моего по братьи своей со правдою, а не с насильством») и летописным рассказом о смерти Всеволода под 1093 г. («Се же собыся глагол отца его, и после братии приимшу стол отца своего седе в Киеве, княжа») [Погодин 1841, с. 80], а позже, в четвертом томе «Исследований, замечаний и лекций о русской истории», подобно Соловьёву, попытался обосновать предположение о том, что «Ярослав роздал города гораздо прежде своей смерти», считая невероятным, чтобы они «разъехались от умирающего отца, который проводил их в уделы, да тотчас и умер» [Погодин 1850, c. 425]. Погодин не ограничился этим утверждением, заметив следующее: «Рассматривая сказание Нестора, можно подумать, что речь Ярославова с наставлениями и распоряжениями вставлена после <...>. Впрочем, и без вставки, по ходу повествования, можно понимать, что летописатель возвращается здесь к прежнему времени и рассказывает события минувшие; с другой стороны, нет никаких причин полагать, чтобы он относил распоряжения ко времени перед самой смертью Ярослава» [Погодин 1850, с. 426].

Не вполне ясно, сделал ли М. П. Погодин этот вывод на основании собственных наблюдений, или на него оказали влияние наблюдения, сделанные С. М. Соловьёвым. Тем не менее, надо отметить, что тенденция к критической интерпретации летописного рассказа 1054 г. достаточно быстро получила продолжение и почти так же быстро была оставлена ради обоснования тезиса о том, что Ярослав, разделив перед смертью волости сыновьям, «по ходу дела, по обстоятельствам времени, по характеру действующих лиц, предвидел последующие междоусобия: «и тако раздели им грады, заповедав им не преступати предела братьня, ни сгонити»» [Погодин 1857, c. 116]. Эта тенденция получила продолжение и в позднейших работах исследователя. В итоговом труде «Древняя русская история до монгольского ига» он лишь вскользь упомянул о том, что «наставление Ярослава детям при наделении их областями» передано через посредство летописца [Погодин 1871, т. 1, c. 66].

Итак, критическое отношение к летописному рассказу о «ряде» Ярослава I возникло в отечественной историографии не после работ А. А. Шахматова, а за семь десятилетий до этого, после работ С. М. Соловьёва и М. П. Погодина. Поскольку их приоритетом являлась концептуальная интерпретация «ряда» в рамках теории родового быта, критика летописного рассказа под 1054 г. не получила дальнейшего развития ни в их собственных работах, ни у их последователей, которые либо использовали этот рассказ как иллюстрацию для своих концепций, либо ограничивались замечаниями о том, что завещание князя является «сочинением летописца, но он мог сочинить только то, что думало общество», — как, например, утверждал в своих лекциях первой половины 1870-х гг. ученик Соловьёва В. О. Ключевский [Ключевский 1997, с. 102]. Критика «ряда» ограничивалась подобными утверждениями до начала XX в., когда с появлением исследований Н. В. Шлякова и А. А. Шахматова, реконструировавших начальные звенья в развитии древнерусского летописания, составление летописной статьи с текстом «ряда» Ярослава было атрибутировано составителям гипотетического Первого Печерского свода 1073 г.

Источниковедческая критика летописного рассказа 1054 г. в XX в. оказалась тесно связана с концепцией генезиса Начального летописания, сформулированной А. А. Шахматовым в «Разысканиях о древнейших русских летописных сводах» (1908), предполагающей, что составлению «Повести временных лет» во втором десятилетии XII в. предшествовали Древнейший Киевский свод 1037–1039 гг., Первый Печерский свод 1073 г., Второй Печерский или Начальный свод 1093–1095 гг. В этой статье мы рассмотрим, как в исторической науке XX — начала XXI в. атрибуция летописного рассказа о