Он, она и мозг. Взгляд нейробиолога на наши сходства и различия - Маркус Хейлиг

Мужское – не прямая противоположность женскому. Речь о разных измерениях. Многообразие – это часть природы. Возможно, это звучит банально, но от того не менее важно.

6

Считаем доли

I

Мы рассмотрели несколько примеров систематических различий в организации мужского и женского мозга. Некоторые из них настолько очевидны, что вы сами смогли бы увидеть их под микроскопом после небольшой подготовки. Возможно, вы прочитали о результатах этих исследований и обрадовались: «Ну вот! Отлично! Так я и знал!» А может быть, разозлились: «Какой ужас! Это невозможно! Ученые наверняка где-то ошиблись!»

Мне одинаково сложно понять обе эти реакции. За работой природы всегда интересно следить. Появление новой жизни и развитие нервной системы – самые интересные биологические процессы. Я рад, если могу просто следить за работой ученых, за тем, как они распутывают загадки этих процессов. Но мне нелегко понять, почему результаты исследований сами по себе могут вызывать всплески радости, разочарование или возмущение. Природа такая, какая есть. Звезды светят всем одинаково. Конечно, мы вольны как возмущаться конечности жизни, так и радоваться игре солнечных лучей в листве теплым июньским вечером, но это ничего не меняет. Большинству из нас на следующее утро нужно вставать, выносить мусор, идти на работу, покупать продукты и помогать детям с уроками. Все это будет гораздо проще, если мы будем знать, как работает гравитация, даже если нам не нравится, что она прижимает нас к земле.

Нужно помнить, что наука не должна нас поучать или объяснять, как и что должно быть. Она просто разбирается в том, как обстоят дела. А мы сами можем делать с этими знаниями все, что захотим. Мы можем проигнорировать их, если захотим, но обычно нам приходится за это платить. Если мы не будем замечать системные различия между мужчинами и женщинами, то, как нам известно, велик риск, что и к мужчинам, и к женщинам будут применять мужские стандарты. Их здоровье и благополучие пострадают, если не относиться к ним исходя из их различных предрасположенностей. И общество постепенно начинает это понимать. Все больше людей осознают, что будущим врачам нужно учиться по-разному лечить мужчин и женщин при подозрении на инфаркт. Но такая индивидуальная медицина должна касаться и многих других случаев. Например, мы по-прежнему одинаково лечим депрессию у мужчин и женщин. То, что мы называем «депрессией», встречается у женщин в два раза чаще, чем у мужчин. Но исследования все отчетливее указывают на то, что механизмы заболевания, скрывающиеся под ярлыком депрессии, отличаются у разных полов[90]. То же и с алкогольной зависимостью, которая встречается у мужчин в два раза чаще, чем у женщин. Отличаются и лекарства, призванные помочь пациентам[91].Как же нам быть? Мы посмотрели в микроскоп и увидели ряд очевидных различий между мозгами, организованными по мужскому и по женскому типу. Затем встаем из-за стола, выходим из лаборатории и сталкиваемся с распространенным мнением о том, что таких различий не существует. Это не самый очевидный разрыв. Мы не можем объяснить его недостатком знаний у широкой публики – это было бы приемлемым объяснением во времена и в обществе, где у людей нет доступа к образованию и результатам научных исследований. В Швеции и других западных странах все ровно наоборот. Конечно, в шведской системе образования еще многое можно усовершенствовать, но за всю нашу историю у стольких людей еще не было доступа к такому хорошему образованию. Кроме того, у нас один из самых высоких показателей доступности интернета. Большинство из нас отделены от любой информации, включая крупнейшие базы результатов медицинских исследований, всего несколькими кликами мышки.

Мне нелегко понять, почему результаты исследований сами по себе могут вызывать всплески радости, разочарование или возмущение.

Как же нам понимать эти на первый взгляд несовместимые точки зрения: то, что мы видим под микроскопом, и преобладающее общественное мнение? Одну из причин этого разрыва мы можем объяснить самой большой историей успеха всего человечества. Последние пару сотен тысяч лет жизнь представителей homo sapiens целиком была направлена на сохранение жизни. И речь шла не только о нашем собственном выживании и не о том, чтобы привести в этот мир свое потомство. Основная задача заключалась в том, что дети должны были дожить до возраста, в котором они могли продолжить свой род. И успех этого предприятия не всегда был гарантирован. Не забывайте, что мы не единственный когда-либо существовавший вид семейства homo. Но sapiens – единственный из выживших.

В своей потрясающей книге «Sapiens: Краткая история человечества»[92] историк Юваль Харари приходит к тому же выводу. Выжить и продолжить род было нашей работой (или делом всей жизни) в течение 99,9 % эволюционной истории нашего вида. И Харари иллюстрирует эту мысль примером, говорящим намного больше, чем любые статистические данные. Он приводит в пример короля Британии Эдуарда I (1239–1307) и его королеву Элеонору (1241–1290). Харари исходит из того, что жизнь королевской семьи была гораздо лучше, чем у практически всех людей, живших тогда на планете. Хорошая еда, защита от сил природы, услуги лучших докторов своего времени в случае болезни – все это было их естественной привилегией. А их основной задачей, помимо управления страной, было рождение потомка и его воспитание до фертильного возраста. И учтите, у них в роду не было никаких загадочных заболеваний.

Чем же все обернулось? В исторических книгах засвидетельствовано, что у Элеоноры было шестнадцать успешных беременностей. В этот список наверняка можно добавить несколько выкидышей, но поскольку они не были задокументированы, не будем принимать их во внимание. На Рисунке 5 я перевел исторические данные Харари в современный медицинский график выживаемости. Из него очевидно, что выгода от жизненного капитала была довольно низкой.

Рисунок 5. Кривая выживаемости шестнадцати детей короля Англии Эдуарда I и королевы Элеоноры. Произвести потомство, которое бы выжило до фертильного возраста, было непростой задачей на протяжении всей истории человечества. Времени и возможностей для любой другой деятельности, прямо или косвенно не связанной с репродукцией, практически не оставалось.

Даже в жизни одного из самых привилегированных семейств Средневековья не оставалось места для мыслей о чем-то, кроме воспроизведения потомства в широком смысле этого слова. И только около ста пятидесяти лет назад ситуация начала меняться.

Успех в