Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

чудес и удачи у каждой феи, у домов – волшебства, пирогов – у пузатой печки (ну, нельзя же всё время питаться духовной пищей).

Эта сказка, наверно, продолжится бесконечно, потому что и мы бесконечны с тобой, дружище.

Никто

Считая себя не богом, а дураком, дружище Никто выползает за коньяком.

Ларёк, раззевая окошко, вот-вот проглотит.

А возле ларька практически из земли растут звездочёты, и маги, и короли, магистры вселенских наук из души и плоти.

Здесь каждый планирует собственный маскарад. Дружище Никто захудалому зверю рад.

Да только в округе ни птиц, ни зверей не слышно.

Молчи, – говорят. Замолчи, – говорят. Молчи. У нас одарённые чуткие палачи. Сложи лучше хокку про то, как прекрасны вишни.

Считая себя не поэтом, а рифмачом, дружище Никто

не признается нипочём, что он всё хотел по-другому,

но вот подстава:

конечно же, сразу не сладилось, не срослось.

А как он смеялся, когда получился лось, а как ликовал, когда в кресле нашёл удава.

Дружище Никто с ними часто болтал, пока любители правды сюда не ввели войска.

Решили, что волкомедведь это слишком глупо.

Заткнись, – говорят. Ну, заткнись, – говорят. Заткнись. Нам точно виднее, дружище, где верх, где низ, где лево, где право, где север, где юг, голуба.

Считая себя не творцом, а пустой башкой, Никто засыпает с тоской и встаёт с тоской,

пока окончательно мир не теряет цену.

И мы наблюдаем, как вдаль, запахнув пальто, по серому небу идёт господин Никто. И слово его никакое, но бьёт прицельно.

Заходи

Ты заходи, если будет плохо. Я напишу тебе адресок. Чёрта на хутор зовёт Солоха – ангелы снова наискосок. В джунглях покой стережёт Акела. Слушает музыку Джек-Простак. Сказки живут, а чего им делать. Передаются из уст в уста.

Ведьма спешит по грибы, сутулясь. Следом котейка бежит вдогон. На перекрёстке волшебных улиц очень давно горевал дракон. Он трёхголовый, шипастый, грозный: девок не тронь, запирай дома. Будни дракона – такая проза. Замок дракона – почти тюрьма. Бусы, алмазы, ковры, мониста – вот где сидят у дракона, вот. Он же из этих. Из толкинистов. Он на балу танцевал гавот.

Вместе с принцессой, да-да, с принцессой.

Ты не ослышался. Майским днём сел наконец-то дракон за пьесу. Что-то, видать, перемкнуло в нём. Мысли бродили темно, подспудно, хитросплетались узлом внутри. Но с головой разобраться трудно, втрое сложнее, когда их три.

Головы выли мятежным хором. Стены осыпались вдалеке. Первой башке захотелось хоррор, не захотелось второй башке:

– пишем, ребята, про древний ковен. Фэнтези, ведьмы, костры, котлы.

– всё-таки надо побольше крови. Надо преступника – быть и плыть. Прямо конкретного маньячилу, чтоб

под кроватью хранил обрез.

Третья башка втихаря строчила: звёздочки, реченька, дивный лес.

Ночь наступала. В сыром подвале призраки снов танцевали твист. Две головы в унисон зевали. Третья коварно меняла лист: вот дровосек сиганул с балкона. Бабушка-бабушка, вас ист дас?

Люди боялись не зря дракона. Он ещё книгу потом издаст.

– может, убьёт дровосек старуху, мерзко смеясь, как последний гад?

– нет, дровосек – это воин духа, а не бессовестный плагиат. У дровосека кинжал дамасский, а не банальный тупой топор.

Жизнь безусловно страшнее сказки. Правда. Особенно с неких пор.

Замок дракона – зубцы на башне. Нет у драконов привычных стай. Ты заходи, если будет страшно. Если получится – прилетай: кеды, гармошка, носки в полоску, вечный ребёнок, ломатель дров. Выйду к волшебному перекрёстку. Может быть, даже других миров. Может быть, даже не зная брода. Может, от летней жары пунцов, спросит Иван:

– не встречали Фродо?

– видели, как же. Понёс кольцо.

Икар

На небе – вода, на земле – вода, и звёзды лежат в воде.

Считаешь, что я не хотел летать?

Да нет, ещё как хотел,

завидуя галке, стрижу, грачу.

Мечталось мне с ранних лет, что я высоко в облаках лечу, и ветер вдогонку вслед.

Папаша Дедал заклинал: «Не смей. Погибнешь почём зазря».

Я вырос, но в каждом втором письме настойчиво повторял:

«Раз боги берут меня "на слабо" и держат десятком рук, однажды взлечу я – крылатый бог, весёлый – и не умру.

Вернусь из полёта – закатим пир, накроем столы в саду».

Купил себе рейки, картон купил, и прочую ерунду.

Легко сторговался, был очень горд.

Пока хлам до дома нёс, ко мне полосатый прибился кот, лохматый прибился пёс.

Поэтому стали мы жить втроём, разматывать дни,

как бинт.

Мне сильно не нравился наш район, но небо над ним – любил.

И вот наступила уже пора холодный покинуть дом.

Но кот посмотрел на меня – «дурак»,

а пёс завилял хвостом.

На небе – огни, на земле – огни, весь мир утонул в огнях.

И тут я подумал: «А как они? Ну, как они без меня? Ну, как же, тупая моя башка? Кто станет гулять, кормить?»

И крылья засунул в ближайший шкаф, задумавшись лишь на миг.

Я выжил в ковид, пережил ремонт, и вроде сейчас я жив.

Мой пёс ушёл летом, а кот зимой.

А с ними и часть души.

К чему я пишу слишком длинный текст и слишком ванильный пост?

Мой кот машет лапами в темноте, летит надо мной мой пёс.

Горбунов

Прилетев на смешной комете (разрешения не спросив), Горбунов не боялся смерти.

Вечерами пахал в такси, развозил подгулявших пьяниц, засидевшихся забулдыг. Наводил на машину глянец, в супермаркете брал катык. И ещё нарезную булку.

А когда уставал совсем – разудалая Сивка-Бурка мчалась молнией по росе. Развевалась по ветру грива. Без шофёра скучал салон.

Горбунов был таким счастливым, словно выиграл миллион, стал начальником в главном тресте или яхту купил одну.

Чудаки удирали вместе не куда-нибудь – на Луну: Горбунов и опять же лошадь. Это в сказке – каурый конь.

Горбунов на Луне в галошах (и в скафандре) терзал гармонь.

Горбунов там устроил дачу и сарай для лопат и вил. Иногда на Луне рыбачил и сигналы с земли ловил.

Безо всякого дубль-гиса видел страны и города.

Но однажды – увы – влюбился. Бесконечно влюбился, да. Расползлась из ведра наживка. Трансформатор в ночи гудел. Наотрез отказалась Сивка Горбунову помочь в беде: извините, товарищ лётчик, я верна Вам от сих до сих, но натруженный позвоночник не потянет уже двоих.

Горбунов повздыхал, поохал, погрустил в уголке полдня.

И, пока ему было плохо, Сивка-Бурка нашла коня.

Замечательного, гнедого. Полыхали огнём глаза.

Горбунов не сказал ни слова, он, конечно, был только «за». Конь детишек катал в карете. Издавали колеса стук.

Горбунов не боялся смерти, а потом испугался вдруг. Зажигали каштаны свечи, красоту на цветы дробя.

За себя не бояться легче, легче лёгкого – за себя. Ты ведь даже не в шкуре – в шкурке. Не касайся, не зли,

не тронь.

Но теперь, кроме Сивки-Бурки, у таксиста жена. И конь. То есть разных забот по горло, как у пристани черемши.

Был четверг. Продолжался город.

Горбунов наконец решил: если станет особо туго, если город накроет гарь, увезёт Горбунов супругу на Луну. Там клюёт пескарь, там не копится ширпотреба, там хватает всего вполне.

Может, завтра взгляну на небо, а они вчетвером. К Луне.

Утренник

Закройте двери. Уже получше. Зашторьте окна, включите бра.

Повестка дня – вопиющий случай, и мы должны его разобрать.

Давайте сразу предпримем меры, пока не поздно, решим, как быть. У нас же праздник. Клим слишком серый, он выбивается из толпы.

Он цвета пепла и цвета лужи, проблема страшная налицо. А вдруг Клим станет неверным мужем, дрянным коллегой, плохим отцом? Примеров тысячи, миллионы. Примеров тьма, вспоминать вломы. Потом покатится по наклонной, а виноваты, конечно, мы. Предупреждали? Предупреждали. Послушай нас, – убеждали, – Клим.

Хотя, с другой стороны медали, мы с вами сделали, что могли.

Костюмы сшили, и что – из марли? Морковь зато из папье-маше. К благоразумию мы взывали, и даже к совести. И к душе. К душе – особенно Иванова. И Вы, Петров? Хорошо, вдвоём.

Во вторник надо собраться