Путь Строителя 14 - Алексей Ковтунов

Спустя пару часов треск стал ближе и ритмичнее, а следом к нему добавилась отчетливая дрожь земли. Сначала я списал ее на затекшие ноги, потом с деревьев посыпалась сухая листва, и списывать стало не на что. Ерунда какая-то, гнилоход размером с полено так топать не может, даже давешний осадный гигант так не топал…

А потом лес на краю низины разошелся. Стволы затрещали и легли в стороны, как трава под сапогом, и на свет луны, неторопливо переставляя корни, выплыл наш долгожданный гость. Взгляд мой уперся в ствол, пополз вверх и где-то на середине сдался.

Над низиной стоял трухлявый вековой дуб с дуплами размером с ворота, кроной он заслонял половину неба, и звезд над поляной попросту не осталось. По земле перед ним волочились щупальца в обхват частокольного бревна, и соображать тут было уже нечего. На нашу деревню тогда нападал никакой не гнилоход-гигант, а детеныш вот этой хтони, которая выбрала себе жилье по размеру и теперь пришла на запах.

— Да уж… — только и выдохнул я одними губами. — Говно-то, по ходу, слишком вкусное оказалось…

* * *

Проснулся Сурик затемно и первым делом замер, вслушиваясь в темноту за занавеской. Привычка эта осталась с тех времен, когда мать уже почти не вставала, и уходить никуда не собиралась — пока не расслышишь ровное сонное дыхание, тело подниматься отказывается, хоть ты его упрашивай. Расслышал, выдохнул и начал выбираться из-под одеяла по всем правилам, без скрипа или каких-то лишних движений.

Дальше шла мамина работа, и делать ее полагалось украдкой. Сходил к колодцу, придерживая дужку, чтобы не гремела, потом ожила печка, и над углями повис чугунок с кашей. Дрова Сурик подносил по одному полену, а скрипучую половицу у порога переступал широким шагом, только толку от всей этой скрытности вышло немного, за занавеской завозились.

— Опять в потемках вскочил? — проворчала мать. — Я тебя просила воду не таскать, сама в состоянии.

— Да мне не сложно, мам. Все равно на участок раньше всех надо, я же формочки выдаю.

— Формочки он выдает… — Она выбралась к печке, кутаясь в старый платок, и отобрала у него ложку. — Кашу хоть доешь, начальник. И рубаху оставь, зашью, вон локоть уже светится.

— Некогда, вечером зашьешь. — отмахнулся он, — В смысле… если захочешь!

— Ох и балбес ты у меня, — охнула она, но охнула по-доброму. — Весь в отца.

Сказала походя, между печкой и столом, пригладила ему взъерошенные волосы и тут же забыла, а Сурик слова эти подобрал и унес с собой на весь день.

Каша поспела, мать сняла чугунок и понесла к столу, на полпути рука у нее дрогнула, и Сурик перехватил ношу, будто просто проходил мимо. Никто из двоих не проронил ни слова. Эдвин говорит, шишки ее больше не грызут, но силы возвращаются медленно, к полудню она выдыхается, и оба давно делают вид, что так у всех и это нормально.

Позавтракали при первом сером свете, и у порога мать сунула ему узелок с обедом, а на прощание пригрозила, что вечером проверит локоть.

Уже на улице Сурик прикинул узелок на ладони и вздохнул. Кусок там лежал больше того, что она оставила себе, мать опять отрывала от себя, и ругаться с ней бесполезно, съесть придется все до крошки, тут и спорить не выйдет. Такая у них торговля, и он в ней вечно проигрывает.

Усмехнулся, пристроил узелок за пазуху и зашагал по проулку, а по дороге вспомнился первый медяк, тот, что Рей когда-то разрешил оставить себе, мол, купишь завтра чего пожевать. Медяк этот мать хранит в сундучке, на самом дне, и не потратила его, даже когда было совсем туго. Сурик про это знает, а мать не знает, что он знает, и оба исправно молчат, семья у них вообще на редкость молчаливая во всем, что касается главного.

Деревня досыпала последнее, из первых труб потянуло дымом, и шел он по пустым, вдоль и поперек перекопанным улочкам. Впрочем, ям в прежнем понимании почти не осталось, вдоль дворов тянулись ровные бетонированные канавы, и вся эта паутина с каждым днем принимала какую-то свою, пока не до конца понятную форму. Мастер-то знает какую, но у мастера лучше не уточнять, он же расскажет, причем часами и с чертежами на песке.

— Да ты здоровее меня, дуркобес! Иди работай, пока я тебе вторую хворь не выписал! — У лазарета уже орал Эдвин, выпроваживая какого-то ходячего болящего.

Болящий скатился с крыльца бодрой рысью, и по этой рыси было ясно, что спорить с травником бесполезно.

Дальше дорога шла вдоль магистральной канавы. Под восковой оболочкой кабеля изредка пробегали янтарные искорки, и в предрассветной серости от канавы тихо шел свет. Никто на него больше не пялился, привыкли, а ведь недели не прошло.

На вышке у ворот зевнул стражник, да так, что слышно было, наверное, до самой реки. Сурик ему посочувствовал, самому в такую рань зевать некогда.

— Малец, а блок когда будет? — нагнал его мужик, вдвое старше и втрое шире. — Класть скоро пора так-то.

— Так я только за кирпич отвечаю, — смутился Сурик. — Блоками Уль заведует.

— Ну так ты там же, на участке. — совершенно спокойно пожал плечами тот, — Знать-то должен.

— К обеду загляну к нему и скажу, что вы спрашивали.

— Во, скажи. — Мужик кивнул с уважением и свернул к кучке работяг.

С ним вообще теперь здоровались через одного, кто кивком, кто за руку, и мальцом звали уже не все, некоторые по имени. Еще месяц назад он был просто пацаненком, а теперь подходят и советуются, и ведь по делу подходят, что характерно.

У колодца тем временем заседал утренний совет. Трактир после отъезда хозяина так и стоял запертым, хозяин как уехал за товаром, так и едет до сих пор, и мужики сходились потрещать перед работой прямо здесь. Тема для обсуждения имелась ровно одна, зато какая, что мастер притащит из леса на этот раз.

— Зверя, говорю вам, — стоял на своем плотный мужик с ведром. — Ванну для чего лепили? Зверя сажать!

— Камней привезет, телегу, — возражали ему. — Он за хороший камень душу продаст.

— А вот Мульб своими глазами видел, как мастер ванну к реке примерял. Золото в ней мыть будет, вот увидите.

— Золото! А чего ж он его тогда прилюдно лепил, корыто твое золотое?

— Так для отвода глаз и лепил!

— О, Сурик идет! — кто-то заметил паренька и помахал рукой, — Ну хоть ты-то знаешь?

— Не положено, — Сурик напустил на