Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

— Я уж было подумал, что заблудился! — воскликнул он. — Господи, с самого начала следовало понять, что это всё — чистой воды авантюра! Я, конечно, доверяю Гавриилу Петровичу, но этот его опыт совершенно точно выходит за рамки разумного. Не представляю, как позволил себя уговорить…

Он и выдохнул с явным облегчением.

— Вас ведь Гавриил Петрович послал? За мной, да?

А это кто такой?

— Да, — Мишка протянул руку. — Идём со мной. И ты, Сав… я постараюсь дотянуть обоих…

Глава 9

Глава 9

По Татищевым батюшке приходился мой жених правнучатым братом и был мне, следовательно, дядей. По нашим понятиям о родстве думали, что нужно архиерейское разрешение: жених ездил — не умею сказать — к викарию ли, или к самому митрополиту, и когда он объяснил, в чем дело, то ему сказали, что препятствия к браку нет и разрешения не требуется. Батюшка жаловал мне в приданое по сговорной записи: 200 душ крестьян в Новгородской губернии, в Череповском уезде, и приданого на двадцать пять тысяч рублей серебром. В том числе были бриллиантовые серьги в 1500 ₽; нахт-тиш серебряный в 1000 ₽, столовое и чайное серебро, из кармана на булавки 2500 ₽ Подвенечное платье у меня было белое глазетовое, стоило 250 ₽; волосы, конечно, напудрены и венок из красных розанов — так тогда было принято, а это уже гораздо после стали венчать в белых венках из флёрдоранж.[1]

Из дневника почтенной дамы

У него получилось.

Я видел ещё зелёную тень. И слышал грохот бубна. И чувствовал горячие Мишкины пальцы, крепко сжимавшие моё запястье.

А потом меня потянуло куда-то в сторону.

Короткий полёт.

Удар.

Тяжесть невыносимая. И вонь, что вливалась в нос. И я закашлялся, махнул рукой, пытаясь от этой вони избавиться.

— Вот хорошо… Савелий, ты меня слышишь?

— Слышу…

Проходило.

Тяжесть — это не сверху. Это собственное моё тело, которое снова показалось неудобным.

— Лежать! — резкий окрик Николя заставил меня замереть. — Вы добегаетесь, что я вас в принудительном порядке в целительский сон отправлю!

Я вытянулся и открыл глаза.

Так… белый потолок. Ну, скажем так, очень неоднородно белый. Красили его широко, с размахом, поэтому побелка легла пятнами. Между мной и потолком люди.

Тимоха.

Метелька.

Николай Степанович, от которого, собственно говоря, и воняет. То есть не от него, а от его пальцев, точнее даже от ватки, которую он в этих пальцах сжимал.

— Что…

— Ты просто упал, — сказал Метелька. — И всё. Лежишь и не шелохнёшься.

— Я же говорил, что вам рано вставать! — Николя мрачно засунул ватку в карман халата. Он же ж провоняется. — И теперь глубоко раскаиваюсь, что…

— Дело не в вас, — я потрогал башку, в которой ещё гудел бубен. — Это Мишка… ну, точнее бубен его. У него получилось. Ну, он душу звал. А я вроде как тоже откликнулся и ушёл туда. А потом вернулся. И да, Николай Степанович, скажите, а человек, которого зовут Гавриилом Петровичем, вам, часом, не знаком?

— Гавриил… как вы…

— Встать можешь? — Тимоха протянул руку, и я вцепился в неё. Чтоб, собственные пальцы слушались не слишком хорошо. Да и вообще меня, говоря по правде, потрясывало. Такое вот мерзкое чувство, когда с холода попадаешь в тепло, но тело ещё не соображает, и отзывается мелкой дрожью.

Мишка прав.

Пора с этим завязывать, а то ведь доиграться недолго.

— Погоди, я пока посижу.

С другой стороны, меня подпер Метелька. И вот от него потянулось иное тепло, живое, такое, которое уняло дрожь. Я с трудом удержался, чтобы не обнять его.

Да уж, Громов, ты и вправду к краю подошёл.

Ничего.

Подошёл и подошёл. Постою и отойду.

— Быть того не может, — Николай Степанович покачал головой. — Да это невозможно…

— Что невозможно? — Тимоха, видя, что меня трясёт, просто сел рядом и обнял. Огромные его ручищи показались почти такими же горячими, как Мишкины пальцы там.

— Гавриил Петрович Роземский. Если это он. Но других я не знаю. Однако он не целитель. У него дар слабый. Очень слабый. Не повезло. Отец был целителем и не из последних… известный в своё время. И род тоже известный.

— Был?

— Почему? Род и сейчас остался. Но… отец Гавриила Петровича в своё время совершил поступок, который его родители не одобрили. Женился. И без позволения, и жену выбрал… неподобающую, — Николай Степанович взял меня за руки.

И снова щекотно.

Щекотно и хихикать хочется.

— У него уже имелась невеста… к слову, Пётр Гавриилович занимался вопросами эпидемий, что возникали после прорывов. И не только человеческих. Сколь знаю, в то время случилась страшная засуха, которая привела к смертям многих крестьян. И не только от голода… люди теряли разум. Много недоброго творилось. Вспыхнули мятежи. Пошёл слух, что дарники желают уморить простых людей. Пришлось вводить войска. А где кровь, там и прорывы… с ними справились, но пошла другая напасть — эпидемии. Вот тогда Государь и повелел Гильдии разобраться, пригрозив, что в ином случае лишит её привилегий.

Тепло и целительская сила помогали.

— Пётр Гавриилович Роземский тогда вызвался добровольцем. И уехал. А вернулся уже с супругой. Предъявил разрешение на брак, выданное командиром части, при которой он числился…

Я потихоньку приходил в себя.

— Но родители не одобрили.

— Даже сейчас возникают сложности. А уж тогда… девушка была миловидной. Но простой. В том смысле, что не являлась дворянкой. Вроде бы как. Она ничего не помнила ни о семье, ни о прошлом. Последствия травмы. Но собой была миловидна, явно получила неплохое домашнее образование.

— Этого не хватило, да? Роземские не впечатлились?

— Глава рода потребовал, чтобы девицу услали в монастырь. Это, конечно, вызвало бы слухи, но не такой скандал, который случился, когда известие об этой женитьбе облетело Петербург. О, это был изрядный скандал. А разрыв помолвки, причём сделанный столь… вызывающим способом, оскорбил один известный род. И моментально из героя Пётр Роземский превратился то ли в безумца, то ли в блаженного. Заговорили, что он был приворожён или даже принуждён к этой женитьбе. А его упрямое желание сохранить брак лишь убеждало общество в правоте этих домыслов. При том, что родные согласны были и на