Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

развод, пусть бы и стал он пятном на репутации. Более того, ввиду существенной разницы сословного положения супругов — а девицу всё-таки приписали к мещанскому сословию, ввиду невозможности доказать её дворянское происхождение, развод удалось бы получить довольно быстро. Но Пётр упорно отказывался. Возможно, дело удалось бы и замять. Со временем общество утратило бы к этой истории интерес.

— Но? — я, наконец, задышал нормально.

— Но появился некто… извините, не вспомню фамилию, хотя Гавриил Петрович и называл, — Николя продолжал делиться силой, хотя необходимости в этом не было. — Палюшин? Пелюшин? Главное, что он заявил, будто бы Роземская — это вовсе не мещанка, но беглая крепостная, которая принадлежит ему.

М-да, ситуация, однако.

— Что якобы она — горничная его дочери Дуняши, воспитывалась вместе с хозяйкой, а потому обучена и манерам, и языкам. И что она была отправлена с его же дочерью, когда начались беспорядки. И что обоз подвергся нападению. Он полагал, будто и дочь, и все, кто с ней был, погибли… в общем, история вышла донельзя трагичной. Роземский признал, что разграбленный обоз был. И мертвые. И девушку сочли таковой. Её ударили по голове, удар расколол череп, лицо залило кровью… именно тогда Роземский и испробовал впервые свой способ восстановления оболочек мозга. Мало кто способен его повторить.

А потом влюбился в спасённую, которая то ли была хороша, то ли существованием своим грела его самолюбие.

— И после удара она лишилась памяти. А он не знал, что девушка — крепостная. Трагедия.

И трагедия эта, чувствую, крепко повлияла на всю историю. Вот тебе и роль личности. Никогда не угадаешь, какая именно личность эту роль сыграет, чтобы по-настоящему.

Чтобы всю историю перетряхнуло.

— Дело мало не дошло до суда. Пелюшин или Полюшин требовал вернуть собственность. У него были и те, кто опознал девицу. Дать ей волю он наотрез отказывался. Возможно, цену пытался увеличить, а может, желал отомстить за смерть дочери. Кто ж теперь знает. В дело пришлось вмешаться лично Его Величеству. Если бы Роземский согласился расторгнуть брак, всё прошло бы легче.

И пошло бы иначе, пожалуй.

— Но он, как рассказывал Гавриил Петрович, отличался изрядным упрямством. Впрочем, это черта многих успешных целителей. Не знаю почему…

Николя убрал руки.

— Император сам выкупил девушку. Ему-то, как понимаете, отказать не посмели.

Понимаю.

Одно дело какой-то там то ли князь, то ли наследник. И другое — император.

— Девица получила вольную. Потому как положение складывалось двусмысленное…[2] Однако Роземский вынужден был покинуть Петербург. Отец не стал отрезать его от рода, но объявил, что состояние здоровья Петра таково, что он никак не может стать наследником.

— А кто может?

— Его младший брат. На этом связь Роземского с семьёй была разорвана. Гильдия тоже выразила своё недовольство, ограничив право на занятие целительской практикой. Его метод раскритиковали, а после и вовсе признали идею пробивать в черепе дыру для снижения внутреннего давления безумной. Хотя через два десятка лет другой целитель предложил подобную методику и получил право назвать её своим именем. Роземский этого уже не застал. Он удалился куда-то в приграничье, где и жил. Там же появился и Гавриил Петрович, и три его сестры. Девушки дара не унаследовали, а вот Гавриилу Петровичу кое-что досталось. Хотя важен не дар, но отцовские ум и упрямство. Пётр Роземский погиб при прорыве под Городней, когда Гавриилу Петровичу исполнилось пятнадцать. Он многое умел, но всё же не был готов стать во главе семьи, когда случилось несчастье. Он рассказывал, что матушка его тоже слегла от горя и вскоре последовала за мужем.

А дочери остались на попечении старшего брата.

— Тогда он и решился отписать деду. И тот милостиво разрешил детям прибыть в Петербург. Сестёр определили на обучение в женскую гимназию, а вот ему самому было сказано, что дар его не так велик, чтобы тратить силы на целительство.

Николя вздохнул и отвёл взгляд, будто ему было стыдно.

— Ему предложили стать помощником целителя…

— Дайте угадаю, — проворчал я, чувствуя, что что-то начинает складываться. — Бестюжина, да?

— Сперва Роземский помогал своему кузену, сыну младшего брата отца… того, который встал во главе семьи. И работал довольно долго. Женился. Тоже на девушке весьма простой, хотя сейчас семья не возражала. Честно говоря, тут я уже ничего не знаю. Мы с ним познакомились уже через Бестюжина. Гавриил Петрович многие годы был его верным помощником. Знаете, я ведь сталкивался с ним как-то… на практике… он приходил с Бестюжиным… и мой наставник очень тепло о нём отзывался. Говорил, что порой господь несправедлив. Наделяет способностями, которые могли бы сделать человека великим, а сил… сил не даёт. И это крайне обидно.

Я думаю.

Я даже подозреваю, что самому Роземскому было куда обиднее, чем Бестюжину.

— Но это не может быть Гавриил Петрович. Нет… безусловно, он весьма умён. И в ином случае я бы заподозрил его первым, но… — Николя убрал-таки руки. — Но он просто физически не мог бы сделать чего-то этакого…

— Почему?

— Сил у него не было, Савелий. А сколь бы ты умён не был, когда сил нет… ум не поможет зарастить перелом или остановить кровотечение.

— Но он поможет направить того, кто зарастит и остановит. Или сломает и нанесёт рану, — я поглядел на дверь. И понял, насколько глобально мы все ошибались.

Целитель?

Тот, кто вхож во дворец…

— Он ведь сопровождал этого Бестюжина, верно? — спросил я. — И лекции читать, и везде, да?

— Гавриил Петрович ассистировал. Он великолепно владел инструментом. Да и умел чувствовать, когда и что делать. Игнат Илларионович говорил, что он без своего Гаврилы как без рук.

И без ног.

И подозреваю, что без головы.

— И во дворец? Верно?

— Да… безусловно… но всё одно… у него не было денег, не было власти.

— А что такое власть? — вопрос я задал очень тихо. — Он ведь был своим, верно? Человеком, которого постоянно видели рядом с Бестюжиным. Которому Бестюжин верил, как себе. Которого воспринимали, как продолжение самого Бестюжина.

И который, как я подозреваю, этого самого Бестюжина и подмял. Мягко. Аккуратно. Так, что тот и сам не заметил.

— Вы, Николай Степанович, говорите о нём с большой симпатией. Сколько раз вы встречались?

Николя задумался.

— Дважды… трижды, возможно. Но он и вправду очень… располагающий к себе человек.