Путь Строителя 17 - Алексей Ковтунов

Копал я яму под фундамент, отбрасывал камни в отдельную кучку и прикидывал, что здесь встанет. Бетонная армированная будка, стены с запасом по толщине, хотя бы полметра, а лучше метр, и арматуры туда пойдет больше, чем в свое время в башни, причем это не перестраховка, это у меня инстинкт самосохранения проснулся. Теперь-то я знаю, что может получиться в итоге, подсмотрел на мощность взрыва в прошлый раз и примерно прикинул, как может быть в следующий.

Окошки обязательны, но не окошки даже, а узкие смотровые щели со сдвижными заслонками, кирпич в пазах, задвинул и сиди спокойно. Форму беру полусферическую, такой купол и сверху прикроет, если что, и прямой удар по нему не придется, всё уходит вскользь.

Отдельная песня это инструмент, лезть к замесу руками я не собираюсь даже в шутку, значит снаружи укрытия встанет рама с гнездом под горшок, а наклонять его и качать буду рычагами да веревками, не высовываясь, через ту же щель. Ну и рядом чан с холодной водой, ею можно варево охлаждать, а можно и утопить его целиком, если пойдет не туда, вода стерпит всё.

С ямой я закончил, выровнял дно, сходил за досками и напилил опалубку. Мужики с бочкой пока добирались, так что занялся изгородью, обнес площадку жердями, оставил один проход, и посторонним сюда отныне нельзя.

С табличкой, правда, вышла заминка, писать на ней бесполезно, читать у нас умеет далеко не каждый, значит надо рисовать, а что именно… Череп не поймут, решат, что тут кладбище, и понесут цветочки. В итоге я старательно вывел на ней горшочек, а над ним изобразил пар, три волнистые черточки. Горшочек с супом, и этого хватит, а кто в деревне варит супы, от которых прячутся за бетоном, объяснять никому не надо.

За этим занятием меня и застал Корш. Подошел неслышно, встал у прохода и долго рассматривал хозяйство, разметку с опалубкой, отдельно изучил мои художества на табличке. Еще вчера он допрашивал меня про ангар до последнего уклона кровли, а тут не задал ни одного вопроса, поглядел, кивнул каким-то своим мыслям и отправился выделять рабочих. Оно и понятно, если человек строит крепость от собственного супа, в уточняющих вопросах он не нуждается.

* * *

Морн подбросил в костер ветку, проследил, как по ней побежал огонь, и вернулся к главному занятию этого вечера, он сидел и всеми силами давил в себе раздражение. Колонна встала лагерем на полпути до города, шли медленно, зато спокойно, с ними двигалась часть армии, рыцари с лучниками и целый обоз, а в стороне от общих костров устроилась карета дознавателей с решеткой на заднем окошке. В этой карете, собственно, и заключалось все его задание.

Обычно работа устроена иначе. Назовите имя, а лучше напишите, разговорам он предпочитает письма. На следующий день приходите с деньгами, все будет исполнено чисто, без шума и свидетелей, за это род его и ценит. Вопросов он не задает, хозяевам виднее, кому жить дальше, а кому уже хватит.

Но в этот раз, если честно, спросить хотелось, его приставили слугой к одному из младших в роду, неделю трястись в седле и сидеть у костра на виду у половины армии, а он обычно старается оставаться незаметным даже по выходным. Впрочем, незначительных у Вильмаров не бывает, важным объявлен каждый, тем род, возможно, и силен. Сказали, он делает, остальное не его ума дело.

Правда, у раздражения имелась и вторая причина, и звали ее Бертольд. За одну эту дорогу господин наговорил больше, чем Морн услышал за прошлый год. Да и вообще, не выглядит он крепким, обыкновенный зажравшийся слабак. Знатному так нельзя, знатный обязан быть сильным, иначе грош цена и ему, и его имени.

Вот глава рода человек достойный. Решения принимает жесткие, рука у него не дрожит, и высокое свое положение он занимает по праву, такому служить не зазорно. Уважение это у Морна давнее и заработанное.

Сам он поднялся с самых низов и дорогу наверх проложил себе ножом и тишиной. Путь тишины, так он его называет про себя, и ступень у этого пути нынче далеко не первая. Первый порог он прорвал еще в юности, в столице, тогда юное дарование и заметили.

Точнее, заметили его только те, кто должен был заметить, жертвы обычно до последнего не знают, кто за ними пришел. Ну а каждый путь накладывает отпечаток, и его собственный приучил хозяина обходиться без лишних слов. Вот только Бертольд в это никак не вписывается, всю дорогу лезет с разговорами, а из вежливости к роду приходится на них хоть как-то отвечать.

Тишина, к слову, не означает глухоту, для него ночной лагерь звучит внятнее раскрытой книги. У обоза стучат кости и вполголоса ругаются проигравшие, у дознавательского шатра скучает часовой и переминается с ноги на ногу, в клетке кто-то из арестантов ворочается и звенит цепью. Каждый звук на своем месте, и такой порядок Морна устраивает.

Из темноты между тем выплыл сам господин, уже без кафтана, но с бутылкой, и шел он так, что бутылка эта у него сегодня явно не первая.

— О! Сидишь, — Бертольд навис над костром и качнул горлышком в сторону кареты с решеткой. — Ждешь, стало быть? Ну жди, жди… Ничего, уже недолго.

Морн кивнул.

— А ты готов-то хоть? Точно готов? — господин прищурился и погрозил ему бутылкой. — Смотри мне.

Морн кивнул еще раз.

— Тьфу, слова из тебя не вытянешь… Скука, — Бертольд отхлебнул, махнул рукой и побрел к своей карете, ворча что-то про север и про людей, не ценящих беседы.

Разговор рассыпался сам собой, по-другому и не бывает, когда одну из сторон устраивает молчание.

Расклад же на эту ночь простой. Господин желает взглянуть на главаря и решить, есть ли от него польза роду. Сочтет полезным, и арестант попросту исчезнет из кареты, а дознаватели пусть потом пишут объяснительные, это их трудности. Остальные утром не проснутся, работать тихо Морн умеет. Числятся они под защитой дознания, но кому она тут сдалась. Вот он и ждал своего часа, глядя в огонь.

Грохот ударил раз за разом, первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, и шли удары настолько часто, что чуть ли не слились воедино. По ушам такое бьет любого, а его достало глубже, по самому сознанию, слух у