Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Долго ехали. Ох, как долго ехали мы тогда, — покачала головой женщина. — Всяко ехали. Я уж беременная была и все время есть хотела. Да кто тогда есть не хотел?.. — перебила она себя. — И начали мы жить с папашей на новом месте. Сначала на частной квартире, а когда Танюшка родилась, комнатку дали. Трудно жили, но девочку сберегли. Похоронная на Сашу, одна-единственная весть с фронта, нашла нас уже в эвакуации.

Работа да ребенок много времени отнимали, а дни все равно тянулись ужасно долго. И одолели меня тогда тоска, усталость, безразличие ко всему. Я не думала раньше, что такое может быть с человеком. Ни делать ничего, ни идти никуда не хотелось. Даже сводки о положении на фронтах не так уж волновали — Саши же не стало… Не про людей говорю, про себя. Как было. Чего оправдываться. — Женщина пожала плечами, долго смотрела в окно. — Оживала только, глядя на Танюшку. А она уже бегать начала, лепетать. И я часто вместо сказок рассказывала ей о папе… — У женщины мелко-мелко задрожали губы. Она потупилась, сдержала подкатившие слезы. — А видела она своего папу только на нашей студенческой фотографии и коротенькую его биографию знала уже наизусть. Слушает, бывало, слушает, и если я чего пропущу, тут же вставит… Так, видно, моя любовь и ей передалась, — покаянно улыбнулась женщина.

Война кончилась. Люди ожили, повеселели вроде. А мы как жили, так и жили. Папаша смотрел-смотрел на меня и однажды сказал:

«Ты вот что. Раз уж такое недолгое счастье у тебя оказалось, попробуй устроить свою жизнь еще раз, пока молодая… Не век же тебе одной… Я старик, но все это понять могу, и родной ты мне все равно останешься. Вины ни в чем тут твоей нет. Не одной тебе такое выпало».

И верно, жизнь есть жизнь. Она берет свое. Два года назад вышла замуж. Хороший, добрый человек…

Поженились мы и уехали к мужу на родину. Папаша с нами не поехал. А недавно… Прибегает Танюшка из школы и еще с порога кричит, что от дедушки письмо пришло… — Женщина беспокойно сняла с пальца кольцо, облокотилась на маленький вагонный столик и, прищурившись, стала пристально его рассматривать. — Папаша сообщал, что… Саша вернулся. Очень просил приехать… — Женщина трудно проглотила комок в горле, закусила губы и неожиданно уставилась на меня взглядом, будто хотела удостовериться: внимательно ли я ее слушаю. — И чтоб рассудили все, как люди. Мы с тобой немало горя пережили. Александр пережил не меньше… К вам его не пускаю, потому что муж твои теперешний тут ни при чем…

Дочитали письмо… Таня обнимает меня, целует и все твердит: «Мамочка, поедем к папе!.. Мама, миленькая!.. Там же наш папа… настоящий!.. Поедем!.. Дедушка же пишет… Я так хочу настоящего папу…»

На меня будто столбняк напал я не знала — радоваться мне и мчаться туда очертя голову или… Старалась предугадать, что как будет, и не могла: мало мы жили вместе и долго в разлуке были. Все спрашивала себя — что же делать-то? Как же теперь быть?.. Очнулась, когда увидела перед собой мужа и Танюшку, вцепившуюся в его руку. Посмотрела я на них и поняла, что надо что-то решать. И опять все решать…

Вот мы и едем, — через силу улыбнулась женщина. — Она к отцу, которого никогда не видела. Я — к мужу, с которым прожила четыре месяца, а в разлуке девять лет… Даже представить себе не могу, что делается сейчас там? И что вообще будет?..

…Никогда не забуду, как мы подъезжали к Лысьве. Поезд миновал входную стрелку и плавно остановился. Девочка первая стояла на выходе и, ухватившись за поручень, всматривалась в лица людей. И тут она взглядом отыскала в толпе отца, которого никогда не видела и все-таки узнала!

— Пап-п-па-а-а-а-а! — закричала она радостно и страшно. И, уже ничего не соображая, вырвалась из рук матери и прыгнула с подножки вагона. Тоненький, пронзительный, срывающийся ее крик покрыл все шумы станции.

Птицей летела навстречу отцу Таня.

Он стоял под указателем, на котором было написано: «Выход в город». Таня метнулась к нему на шею, обхватила руками:

— Папа! Папочка! Мой настоящий папа! — Девочка зашлась в рыданиях, вцепилась в отца и не выпускала его.

Мужчина тоже плакал и не мог вытереть слезы: единственная рука прижимала к груди своей самого родного, самоотверженного в недетской любви человека. Шрам на побледневшем лице его резко обозначился, и по нему, как по желобку, скатывались слезы.

Люди обходили их. Некоторые говорили какие-то добрые слова, иные плакали. Пожилой железнодорожник, наверное, всякое повидавший на своем веку, поставил перед собой фонарь и пытался закурить, но спичка поплясывала в его больших дрожащих руках.

Я стояла в стороне, смотрела то на отца с девочкой, то на женщину, прислонившуюся к столбу, всеми забытую в эту минуту и словно бы в чем-то виноватую. Я тоже плакала, слезы жгли мне лицо и губы. Наконец женщина нашла в себе силы, оттолкнулась от столба и пошла, сначала медленно, неуверенно, будто пробуя ногами почву, затем быстрей, решительней стала приближаться к ним…

Люди скрыли их от меня…

Годы прошли. Но все это припомнилось мне до мельчайших подробностей.

Я глубоко задумалась и не видела, когда ушел мужчина, как появились в зале девчата. Очнулась, когда они вчетвером втиснулись в кабину и, не прикрыв дверь, наперебой, громко и весело закричали в трубку.

— Валь, здравствуй! — донеслось из кабины. — Ну, как ты там? — спросила одна из них. Но тут же трубку выхватила другая девушка: — Валь! Где ты пропадаешь? А? Чего? Нет, это я, Надя! Тебе Любу? На! С удовольствием! Но я тоже хочу с тобой говорить!

Выбравшись из кабины, девушки весело смеялись и, продолжая оживленно разговаривать, вышли.

Ушли девчата, и разом сделалось тихо. Я посмотрела им вслед и подумала: «Студентки, видимо? Вот и Таня уж выросла, в институт поступила…» Вспомнилась ее мать, без вины виноватая.

— Свердловск! Кто ожидает Свердловск? — дежурная в окошечке даже приподнялась.

Я вскочила: «Меня! Наконец-то» — и, облегченно вздохнув, повернулась к дежурной.

— Пройдите в четвертую кабину.

Бабушка, это я!

Выйдя из загса, Толя счастливо прищурился на высокое, высветленное осенним солнцем небо, вокруг огляделся, встретился с Лизой взглядом, притиснул ее локоть и, потупившись, сказал:

— Мы с тобой сначала на кладбище… — и, обернувшись к компании, повторил уже громче: — Мы с Лизой сначала на кладбище… к бабушке. А вы можете сразу домой.