Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

кухню унесла, затем надела старенькую безрукавку, достала с печи лежавшую там в изголовье матрасовку и ушла на улицу. Спустя время она затащила набитую сеном матрасовку домой, конец зашила большими стежками, размяла, разровняла в ней сено и торчком прислонила к дверному косяку. Молча же принесла из сенок две лавки, составила в ряд в простенок у двери и на них устроила внуку постель.

Затем бабушка разбирала привезенный снохой узел, растряхивала и осматривала рубашонки, носки с проносившимися пятками, застиранное бельишко, ругала сноху — будь бы, мол, путная мать, не запустила бы мальчонку так… И тот хорош: нашел женушку, сошлась пара — гусь да гагара!.. И этот, гляди дак… на доброе неизвестно способен ли, а ширмачить быстро научится…

Толя не знал, как подступиться к бабушке. Пристроившись на подоконнике, он разложил тетрадки, листал учебники. Ему хотелось показать бабушке дневник с отметками, книжки, но бабушка все еще сердилась, и он не смел ей надоедать. Есть хотелось, но тоже терпел, ждал.

Управившись с делами, бабушка ушла в кухню, погремела заслонкой и позвала Толю обедать. Она наставила перед внуком чашку с овсяным супом, положила ложку, хлеб, налила супу и себе, собралась уж есть, но оглянулась на шесток и, чтоб не подниматься лишний раз, дотянулась до синей эмалированной чашки с черными трещинками по кромке белого нутра. Из пол-литровой банки, перепоясанной берестяными ленточками, зачерпнула ложку сахарного песку, потрусила в свекольное крошево и только после этого взялась за еду.

Толя через силу выхлебал мутный суп, и бабушка пододвинула к нему чашку со свекольными паренками. Толя заглянул в чашку, увидел всплывшие белые хлопья по окоему на закисающем наваре, из которого пирамидками торчали куски крупно накрошенной свеклы, на ободок вокруг стенок посмотрел и отодвинул от себя чашку. Бабушка снова, уже с сердцем пододвинула чашку внуку.

— Не люблю. Не буду! — заявил Толя и потупился.

— Ешь! — сказала бабушка. — А то убирайся к отцу-матери — их забота тебя кормить-поить… У меня нет ни мяса, ни пряников… На мою пензию не больно разгуляешься, чуфарить-ся не приходится…

И Толя, стараясь не смотреть на раздробившиеся хлопья — бабушка ложкой размешивала в чашке песок, — боялся, чтоб его не стошнило, давясь, ел те паренки…

А потом так и жил, постоянно «давясь».

Пока были весенние каникулы, Толя много времени проводил во дворе: прокапывал канаву вокруг завалин — отводил вешнюю воду, сбивал сосульки с торца навеса, проскребал узенький, в две доски, тротуарчик от сенок до ворот. А после забирался на печку и, свернувшись калачиком, лежал, приникнув к теплой трубе, думал, иногда опять жалел себя, но не плакал, крепился, лежал до тех пор, пока бабушка не зажигала свет.

Делами бабушка Толю пока не неволила, по привычке все делала сама. Но скоро взяла его в оборот, как она выразилась. Толя мыл посуду, чистил картошку, носил воду, колол дрова, выгребал золу из подтопка, чистил в курятнике. И еще бабушка учила его пришивать заплатки — глаза у нее стали худо видеть.

Каникулы кончились.

Бабушка повела внука в школу, по дороге указывая на «приметы», чтоб запомнил, где живет, — ей недосуг встречать его да провожать.

Тогда из школы он шел домой с парнишкой, с которым посадили Толю за одну парту. Тот всю дорогу приставал к Толе с вопросами: отчего он живет не с родителями, а с бабушкой? Толе рассказывать правду об этом не хотелось, и он придумал историю, будто мать его подавилась рыбьей костью и умерла. А отец скоро женился. Мачеха, как и водится, сразу его невзлюбила и вынудила отца отправить неродного сына к бабушке… Дальше придумывал Толя, будто тайно ходил на кладбище, один, и плакал на могиле у мамы. И еще иногда тихонько пел песни про то, как одни сиротки тоже приходили к матери своей на могилу и просили: «Услышь, родная, наши слезы, взгляни на нас, своих сирот, теперь у нас другая мама, твои нам ласки не дает…» Рассказывал Толя эту «историю своей жизни» и едва сдерживался, чтоб не разреветься от жалости к себе и по рано умершей маме… Парнишка тоже шмыгал носом. Дойдя до дома, Толя взял с него клятву, что тот никогда никому про это не расскажет… А ночью, отвернувшись к стене, снова жалел себя и плакал, в мыслях схоронив живую мать, и даже думал: если б на самом деле было так, то и ему, и ей, наверное, было бы легче…

Зачем он все это тогда придумал — Толя и сам не знал. Может, оттого, что очень уж было ему тогда одиноко и плохо. После-то и в школе, и соседи все равно узнали, как все было на самом деле.

Учеба в новой школе давалась Толе трудно. Учителя спрашивали строже, да и много уроков перед каникулами он пропустил. Ребятишки чистенькие, сытенькие, озорные — не давали новичку проходу: то тетрадку спрячут, то ручку, то по неделе заставляли его дежурить по классу, а потом жаловались учительнице, что дежурный плохо доску протер, мел не подготовил, или еще: увидят на локте дырку, зацепят пальцем и сделают ее еще больше — в крючки играют. Бабушка ругалась, даже била Толю и тут же подавала иголку, нитки, заплатку — чтоб сам починялся.

Чем дальше, тем смелее и нахальнее донимали его парни. Толя шарахался от обидчиков, озирался, но сдачи давать не смел, а в постели, отвернувшись к стене, опять горько плакал, жалел себя и переживал, что так тихо идет время, так долго он еще не станет большим и сильным.

Но вот и Толя тоже начал драться с ребятами, давать сдачи, грубить ученикам.

Потом замолчал.

Учителя часто оставляли Толю после уроков или ставили его перед классом — в наказание; иногда вызывали в учительскую и отчитывали при всех. Толя без покаяний, без обещаний, уставившись в пол, кусал губы и молча выслушивал обидные упреки. Дома без сопротивления принимал бабушкины побои и иногда с трудом верил, что все это происходит с ним… — почему?!

А ему очень хотелось быть хорошим учеником, чтоб его хвалили, ставили бы в пример, а он старался бы быть еще лучше… И мучительно думал: что же ему делать?

Как-то учительница по русскому посадила Толю за парту перед своим столом и велела переписывать домашнее задание, а сама начала проверять тетрадки.

И тут в класс вошла женщина и стала спрашивать учительницу, почему ее дочь не успевает по русскому языку. Учительница ответила, что неспособная и ленивая ее дочь, вот