Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

месту службы). Никакого письма к Толстому у него не было, долгожданного ответа Рока не получил, поэтому 22 мая написал Льву Николаевичу из Порт-Саида, известив, что надеется приехать к нему в конце июня. «У меня нет рекомендательного письма, — сообщал он. — Я не знаю ни слова по-русски и лишь весьма несовершенно говорю по-английски. И тем не менее я убежден, что рука Всевышнего направляет меня к Вам».

Через несколько лет Рока, с присущей японским литераторам показной скромностью, так развил эту мысль, говоря о себе в третьем лице: «Он был посланцем дружбы, которого Япония сразу же по окончании войны направила в Россию к великому Толстому. Конечно, этот самозванный посол был очень жалок. Голова его была совершенно пуста. Единственное, за что он держался, была Истина. Может быть, это была Истина и примитивная, но это не была Ложь. И он не сомневался, что его ведет к Толстому именно эта Великая рука». Какое значение писатель придавал путешествию, точнее паломничеству, видно из его маршрута. Из Порт-Саида он плыл в Яффу, дальше в Иерусалим и Назарет, оттуда в Константинополь и Одессу, затем поездом по России. Ясная Поляна становилась для христианина и новообращенного толстовца таким же святым местом, как Иерусалим и Назарет.

Множество людей из разных стран ехали и шли к Толстому — кто из любопытства, кто в надежде услышать ответ на вечные вопросы. Лев Николаевич принимал почти всех. Поклонение ему стало принимать религиозный характер. Популярный в начале XX века критик Петр Перцов вспоминал: «В те годы это было всеобщей мечтой — съездить к Толстому. Его имя было у всех на устах. Все взоры были обращены на Ясную Поляну. Присутствие Льва Толстого чувствовалось в духовной жизни страны ежеминутно. „Война и мир“ и „Анна Каренина“ и тогда уже казались сверхчеловеческими созданиями, и неправдоподобно было, что творец их еще живет, что его можно видеть и говорить с ним». А ведь Перцов побывал у Толстого в 1894 году, за 12 лет до младшего Токутоми и за два с половиной года до старшего…

Пребывание Рока в Ясной Поляне в июне 1906 года стало одним из важнейших событий его жизни. Он подробно описал его в «Записках паломника», переведенных на русский язык, и многократно возвращался к этим дням в других произведениях, как будто не мог до конца выговориться, отыскивая в памяти все новые нюансы и детали увиденного и услышанного. Толстому и его близким японский гость тоже запомнился — простотой манер и глубиной речей, мягкостью и доброжелательностью. Как будто их не разделяли тысячи миль, языковые барьеры и недавняя война. Впрочем, война и для хозяина, и для его гостя уже отошла в невозвратное прошлое. Когда они вместе ездили по окрестностям в легком экипаже — лошадьми правила Александра Львовна Толстая, которой через 23 года, уже после смерти Рока, будет суждено оказаться в Японии, — Лев Николаевич сказал: «Россия и Япония сели в одну повозку».

«Россия и Япония сели в одну повозку»: Лев Толстой и Токутоми Рока в Ясной Поляне. Фото С. А. Толстой

Русская деревня произвела глубокое впечатление на японца, знавшего ее по классической литературе. Сравнивая реальность с книгами, Рока сделал вывод, что и Тургенев, и Толстой изобразили ее очень правдиво. Но жизнь он все-таки видел больше не деревенскую, а усадебную, хоть и в опрощенном варианте. Гостя покорили простота, радушие и искренность хозяев, принимавших его как старого знакомого. «За столом никто не прислуживал. Ешь и пей сколько хочешь, разговаривай с кем хочешь, чувствуй себя свободно, — вспоминал он с умилением. — Отношение к гостям, к слугам, к деревенским жителям, друг к другу — естественное, без притворства и принуждения, любезное и сердечное». Ход жизни в яснополянском доме Рока очень по-японски поэтично уподобил «течению воды и дуновению ветра».

Писатели, между которыми лежали не только различия культур и цивилизаций, но и 40 лет разницы в возрасте, говорили много и откровенно, понимая, что видят друг друга в первый и последний раз. Толстой не скрывал трудной ситуации в своей семье, разногласий с женой и детьми по многим принципиальным вопросам, что, впрочем, было к тому времени известно всей читающей России. «Я понял, как должен был страдать Толстой, — заметил Рока, — от того, что семья не позволяет ему разделить землю между крестьянами, как он того хочет». Для японского гостя этот вопрос имел принципиальное значение, ибо отличительной чертой тогдашней Японии как раз было тяжелое положение крестьянства в условиях крупного помещичьего землевладения. Передовые интеллигенты эпохи Мэйдзи, среди которых было много выходцев из крестьян, даже переселившись в город и переодевшись в европейские костюмы, а еще лучше в русские косоворотки, считавшиеся самой революционной одеждой, душой и сердцем все равно оставались в деревне, мучительно размышляя над тем, как улучшить ее жизнь. Опрощение, возвращение к природе многим казалось приемлемым и даже наилучшим путем к счастью и гармонии. Именно поэтому Толстой был так популярен в Японии. Его далеких читателей интересовали не батальные сцены, не зарисовки светской жизни и даже не психологические драмы, а картины сельской жизни и основанной на них философии. Им это было гораздо ближе и полезнее.

Разговоры, разумеется, не могли уйти от недавней войны, в которой принимал участие один из сыновей хозяина — Андрей Львович. На вопрос гостя, почему он пошел воевать, тот ответил: «Я не мог оставаться безучастным, когда страна была в опасности. Конечно, я уважаю убеждения отца, он пользуется мировой славой, но ведь каждый думает по-своему». Как мы помним, для Рока это был совсем не праздный вопрос — война причинила ему немало нравственных мучений. Он видел конфликт поколений и убеждений в семье Толстых и, может быть, проецировал на него собственные сложные отношения со старшим братом. Другой сын хозяина Лев Львович, некогда убежденный последователь идей отца, а затем ярый антитолстовец, заметил: «Идеалы отца трудно согласуются с действительностью. Отец сейчас стал мягким, добрым, а раньше он был очень фанатичным, властным». Но в отношении к гостю Толстые как будто забыли свои разногласия и трения. Общее мнение четко выразил тот же Лев Львович: «Было бы лучше, если бы японцы бок о бок с русскими трудились в Маньчжурии, вместо того чтобы воевать».

Рока, разумеется, постарался как можно точнее и подробнее запомнить и записать слова Толстого о Японии и русско-японских отношениях. Вот что говорил по этому поводу человек, к мнению которого прислушивались во всем мире.

Тема Востока и Запада возникла в разговорах