Птичьи певцы - Жан Буко

оказался шестнадцатилетний юноша из Ле-Кротуа по имени Джонни Марсель. Несоответствие между его именем и родным городом стоило скромному малому нескольких шутливых комментариев во время представления конкурсантов:

— Вас зовут Джонни Марсель, но вы живете в Ле-Кротуа. Где логика?

Забавный участник приблизился к микрофону беззаботным шагом, его руки свободно болтались вдоль тела. Бедняга не отличался высокой техничностью и свистел самым обыкновенным образом. Увы, видимо от стресса и волнения, сквозь его пересохшие губы проходила лишь тоненькая струйка воздуха. Я подумал, что ему стоило большой смелости предстать перед публикой, изобразить птицу и попробовать хотя бы на мгновение превратиться в пернатого, несмотря на всю застенчивость.

Третий подражатель был родом из бухты Оти. Он свистел при помощи пальцев, добиваясь мощного звучания, которое усиливалось микрофоном. Он подражал черно-белому кулику-сороке с оранжевым клювом, известному в наших краях как морской кулик. В зале раздались довольно незамысловатые двусложные фразы из низкой ноты, за которой следовала высокая: «ки-пит, ки-пит, ки-пит». Имитация получилась сносной, но слишком монотонной: она не показывала всей виртуозности этой прекрасной птицы. Кроме того, участник пользовался при свисте одной рукой, сунув указательный и безымянный пальцы в рот, а средний палец при этом торчал: выходит, он выступал и показывал публике неприличный жест — ситуация позабавила некоторых зрителей, судя по подавленным смешкам.

Следующий участник приехал из Мон-Сен-Мишеля. Ему удалось подражание большому кроншнепу. Звук получился сильным, но из-за микрофона, оказавшегося слишком близко, из глубины его горла прорвалось легкое шипение, будто чей-то чужой голос пытался заговорить. К несчастью для него, птицы не производят гортанных звуков, поскольку сиринкс, являющийся их голосовым органом, сильно отличается от нашей глотки. Дыхательный аппарат птиц не похож на человеческий. Пернатые, словно надувные шары с воздухом, способны на акробатические замысловатые звуки благодаря флейте, спрятанной у них в зобе. Упомянутый сиринкс вдохновляет людей-птиц, то есть нас, и лишь единицы могут приблизиться к имитированию этого инструмента.

Конкурсанты один за другим выходили к микрофону. Каждый выступал в своем стиле: одни улыбались, другие волновались, насвистывая мелодии из их краев. Один участник с чарующим акцентом, приехавший из Ландов, подражал птице, пение которой мне было незнакомо, — красной куропатке. Внешне он походил на Шарля Азнавура. Встав перед микрофоном, он сложил обе ладони рупором, словно собирался сыграть на невидимой трубе. С первым же звуком, подобным уверенной отрыжке, публика расхохоталась. Месье продолжил забавной мелодией и закончил выступление, покачивая тазом, отчего зрители потеряли всякий контроль. Раскрасневшийся от гнева Пьер Бонт безуспешно пытался их угомонить.

После этого номера на сцене появился тридцатилетний харизматик, чьи ноги складывались в дугу. В кожаных штанах он выглядел как рок-звезда. Взглянув на ведущего, он замахал руками, словно пытаясь остановить конкурс. Пьер Бонт не понял, и участник, которому запрещалось говорить под угрозой дисквалификации, принялся энергично тыкать пальцем в сторону микрофона. Ведущий попросил его подойти и прошептать просьбу, после чего воскликнул:

— А! Ему не нужен микрофон, он просит отключить микрофон!

Когда его просьбу исполнили, местный Элвис вновь вышел на сцену, широко раскидывая ноги, и приступил к подражанию травнику: он пропел мелодию целиком с такой силой и интенсивностью, что все зрители замерли. Подавшись всем телом вперед, вытянувшись к публике без остатка, он утвердился за счет своей харизмы. Звук неудержимой птицы-рокера оказался настолько громким, что люди в первых рядах затыкали уши — вот это мощь!

Настала очередь десятого участника — последнего перед моим выходом на сцену. Он как две капли воды походил на второго, только был старше его на два года: брату Джонни Марселя восемнадцать, он тоже приехал из Ле-Кротуа. Подойдя к микрофону, он изображает шилохвость — утку, чье пение напоминает чирка-свистунка, которому подражал Джонни Марсель, но звучит чуть ниже. Увы, за целую минуту ему не удается издать ни звука… Он склонил голову набок, словно стремился стать отражением своего брата, и публика заскучала.

Вот и мой черед. Я настолько маленький, что работнику сцены приходится опустить микрофон. Я ничего не вижу: забавно, что тысяча человек смотрит на вас, но вы их не различаете. На удивление я не волнуюсь. Гораздо сложнее петь на природе, при высокой влажности, ветре и дожде, а здесь мы защищены. Разве есть на свете судья строже, чем сама птица? Я уже наловчился выступать перед публикой, регулярно демонстрируя свой талант на семейных праздниках или в кафе «Шюпин». Сунув большой и указательный пальцы в рот, я добился идеального равновесия между протяжностью звука и его громкостью, создав своеобразную щель, в которой аккуратно пристроился язык. Я вспомнил отцовские советы («Не торопись», «Выжди»), а самое главное — мысленно погрузился в атмосферу леса, где в пышных кронах царит птица в черном костюме. Дрозд всегда ждет ответа от своего собрата: после одной строфы в десять секунд он споет еще пять, а затем умолкнет на пять секунд, пока на мелодию не откликнутся. Пауза встраивается в его песню, обнажая глубину прозвучавших нот, которые резонируют в душе слушателя.

Я ощутил весенний ветерок, представил себя на ветви тополя, крепко вросшего в землю, и приступил к пению. Крошечная реверберация, изданная микрофоном, застала меня врасплох, но воображение оказалось сильнее: в мгновение ока на сцене появились деревья, лесной чернозем и опавшая до зимы листва, потревоженная легким дуновением, — все это воплотилось вокруг меня. За пять секунд паузы каждый зритель увидел этот пейзаж, и мы вошли рука об руку в храм красоты.

Все стало таким прозрачным. В зале повисла небывалая с начала конкурса тишина, явившаяся, словно дымка апрельского утра. С каждой новой фразой лес рос, уплотнялся, мелькали новые деревья и папоротники. Добро пожаловать в мой мир, поддайтесь очаровательному пению этой птицы, способной рисовать картины. Чувствуя поддержку в умолкшей публике, я осмелился на движения черного дрозда: отдалялся от микрофона, качался слева направо, придавал звуку объем, импровизируя леденящий сигнал к побегу. На глазах у зрителей рождалась история: все замерли, став свидетелями глубокого отчаяния, будто внезапно поняли смысл того, что говорила птица. Черпая воспоминания в сокровищнице коллективной памяти, мы все вдруг овладели вселенским языком и перешли границу, разделяющую людей и животных.

Предположив, что две минуты подошли к концу, я остановился сам. Пьер Бонт впервые забыл засечь время. Как только я отошел от микрофона, тишина вдруг наполнилась звуками: шепот зрителей подбирался к моим ногам, обнажая всеобщую потребность обменяться мнениями о пережитом опыте с соседом.

Когда я вернулся со сцены, Жан взглянул мне прямо в глаза, подмигнул и похлопал по плечу, словно поздравляя. Вскоре наступила его очередь. Как только