Сделано в СССР. Материализация нового мира - Коллектив авторов

доступности, литературные произведения, материалы СМИ, реже – отдельные предметы, анализ которых наталкивает на глобальные размышления, часто несоразмерные изучаемому предмету. Комплексных государственных музейных собраний, представляющих советскую материальную повседневность второй половины XX века, нет; частные (зачастую коммерческие) учреждения музейного типа, объединенные общим интересом к «советскому быту», не могут являться базой серьезного научного исследования, что неизбежно приводит к упущениям при анализе достаточно стройной и осмысленной материальной среды.

Еще одним серьезным недостатком исследований подобного рода, помимо умозрительности, является обобщенность – склонность рассматривать концепт «советское» как основу для конструирования глобальных выводов. Между тем на протяжении 70 лет существенные изменения претерпевали и государственный строй, и связанные с ним образы бытового уклада и повседневных практик. Выделенный период послевоенного двадцатилетия отстоит от периода довоенного и предваряет позднесоветский период, он вполне уникален и требует отдельного рассмотрения.

Среди работ, имеющих значение для определения общей картины советской культуры рассматриваемого периода, стоит назвать труды культурного антрополога Сергея Ушакина, предлагающего в своих исследованиях советского нарративные истории на основе изучения типичных моделей поведения, травм и опыта их переживания1. Исторический каркас и одновременно детали эпохи представляют исследователи отдельных периодов советской истории и повседневной культуры – Евгений Добренко в монографии «Поздний сталинизм» (2020)2, Сергей Чупринин в монографии «Оттепель» (2020)3, Алексей Юрчак в книге «Это было навсегда, пока не кончилось» (2014)4, посвященной позднесоветскому периоду истории. Общую картину советской повседневности анализирует Игорь Орлов в работе «Советская повседневность. Исторический и социологический аспекты становления» (2010)5. Частные грани советской обыденности (еда, мода, отношения полов, денежные и товарные отношения, школа, нормы и аномалии) активно изучаются как в связи с общими координатами развития культуры, так и в формате классического знаточества, исповедуя нарративный подход и в том и в другом случае.

Еще один блок работ скорее искусствоведческого характера предлагает анализ произведений, оказывающих влияние на сложение эстетических координат культуры, на сложение пространства дома и облик самого человека. Среди них исследования Татьяны Красильниковой «„Современный стиль“ в советском декоративно-прикладном искусстве периода оттепели» (2004)6, Людмилы Крамаренко «Декоративное искусство России XX века: к проблеме формообразования и сложения стиля предметно-пространственной среды» (2005)7, Дарьи Степановой, посвященные проблеме ленинградского стиля в декоративном искусстве8.

На пересечении обобщающих и формальных работ находится исследовательское поле, претендующее на определение и объяснение принципов представления идеологических и эстетических доминант советской культуры конца 1940‑х – 1960‑х годов в продукции предприятий художественной промышленности, выпускавших товары массового спроса. Неназываемый, но существующий дизайн, основанный на принципах технической эстетики как комплекса знаний о формировании гармоничной предметной среды, стал способом создания материального мира нового горожанина (чаще всего – в первом или втором поколении) и важнейшей частью программы воспитания «советского культурного человека».

Первое десятилетие после войны он складывался в рамках «большого стиля», в период оттепели предложил новый подход к организации среды и предметного мира в духе декоративного минимализма, к 1970‑м годам трансформировался в эстетику нового декоративизма, и каждый раз конструирование предметного мира было тесно переплетено с идеологическими задачами.

Среда стала инструментом воспитания, и на предприятия, принимавшие участие в ее создании, была возложена важнейшая задача создания массовых произведений и товаров повседневного спроса (прежде всего галантереи), соответствующих эстетике времени, обладающих достаточно высоким качеством и приемлемой ценой.

Решение этой задачи потребовало переформатирования предприятий художественной промышленности крупных городов Советского Союза. Сначала это были артели промкооперации, а с середины 1950‑х годов – предприятия, созданные в результате преобразования артельного производства, принимающие на работу выпускников ведущих художественно-творческих вузов.

Предприятия Ленинграда представляют в этой связи показательный и яркий пример. Преобразованные из артелей, ленинградские заводы (Ленинградский завод фарфоровых изделий, «Ленинградский эмальер», Ленинградская ювелирно-часовая фабрика, «Красный футлярщик», Ленинградский завод эмалированной посуды и др.) стали проводниками «ленинградского стиля» в пространстве обыденного, наполнили материальную среду повседневности.

Несмотря на роль и значение предприятий в сложении нового типа материальной массовой культуры, их история и продукция до сих пор не становились предметом специального исследования. Чаще в центре внимания оказывается история конкретного вида продукции (ювелирного, советской бижутерии) или явления культуры (моды, питания). Между тем интерес представляет вопрос о роли предприятий в формировании новой советской вещественности и отражение в конкретных предметах быта задач более высокого порядка.

Не менее важно представить саму «вещественность» – продукцию предприятий, создаваемых в соответствии с эталонными стилистическими требованиями, но ориентированных на массовое потребление. Эта «вещественность» становилась инструментом репрезентации идеологической программы и способом формирования новой советской эстетики.

В Ленинграде обозначенные процессы были не просто представлены в типичной форме, но заострены, в связи с чем они представляют отдельный материал для анализа.

На формирование облика Ленинграда, как и других городов Советского Союза, существенное влияние оказывали общие координаты, связанные с развитием государства.

Анализируя важнейшие черты позднего сталинизма, Евгений Добренко выделяет две наиболее существенные: обретение нового статуса сверхдержавы-империи и связанный с этим радикальный поворот к культуре прошлого как основе настоящего и будущего9.

Если в 1920–1930‑х годах главными конструктами государственной идеологии были образы будущего, ради воплощения которых и рождались советские люди, то уже в начале 1940‑х годов намечается поворот к сакрализации великого прошлого. Культура раннего Советского государства мыслилась как инструмент превращения сказки в быль – прошлое в этой модели не играло значимой роли. Теперь же оно предстает как череда побед и достижений, основа новых визуальных моделей. Если утверждение в 1943 году нового гимна Советского Союза с его «великой Русью» вместо «Интернационала» с его «работниками всемирной Великой армии труда» можно признать декларацией нового статуса сверхдержавы, то очевидная ориентация на внешние имперские формы ключевых повседневных практик – от военной до школьной формы – стала визуализацией поворота к прошлому.

В послевоенный период вводится обязательное семилетнее образование – крестьянская страна стремительно превращается в городскую, почти исчезают с культурного ландшафта как «бывшие» аристократы, так и неграмотные пролетарии – учащиеся курсов ликбезов. Население становится максимально однородным, одинаково образованным, сформировавшим свою иерархию рабочих, служащих и новой советской интеллигенции.

История Ленинграда в первые послевоенные годы, казалось бы, подтверждает тезис об обращении к прошлому как ресурсу настоящего. В январе 1944 года центральным городским улицам, проспектам и площадям были возвращены прежние названия (проспекту 25 Октября – Невский проспект, площади Урицкого – Дворцовая площадь, площади Памяти Жертв Революции – Марсово поле и т. д.). Прошлое, перебрасывающее Ленинград, переживший блокаду, обратно в начало XX века, стало вторым столпом городской мифологии наряду с сакрализированным «выстрелом Авроры». Недавние события обороны и блокады Ленинграда выпали из ряда значимых событий после «Ленинградского дела» и уничтожения в ходе его Музея обороны и блокады Ленинграда в конце 1940‑х – начале 1950‑х годов. Их возвращение в пространство «ленинградского текста» произойдет позже.

Эти события представляются историкам теснейшим образом связанными: «Бесспорным представляется факт, что местные ленинградские планы по празднованию победы в войне и подвига во время блокады потерпели крах в 1949 году после начала „Ленинградского дела“. Ленинградский институт истории партии был разгромлен, местные книги и брошюры о войне – забракованы, а музей обороны Ленинграда – ликвидирован»10.

Итогом стала негласная фиксация нового статуса Ленинграда – «колыбели Революции», который поэт Лев Озеров определил поэтической формулой «великий город с областной судьбой»*.

Тем не менее «город с областной судьбой» оставался крупным центром промышленности: товары массового спроса и произведения художественной промышленности приобретались не только ленинградцами, но были частью пространства обыденного всех советских граждан.

Предлагаемый термин «бытовая классика» позволяет определить содержание культурных практик послевоенного периода, связанных с тиражированием в предметах, преимущественно объединенных с жизнеобеспечением и/или организацией быта (галантерея, упаковка, посуда, канцелярские принадлежности, емкости для хранения) – классических памятников городской среды.

Феномен бытовой классики особенно заметен в товарах предприятий ленинградской художественной