Сделано в СССР. Материализация нового мира - Коллектив авторов

значка, фотографий или декоративного панно, вложенных туда же. Основная функция такого письма – быть закрытым в металлическом корпусе на несколько десятилетий, чтобы после открытия через установленный срок перекочевать под стекло музейной витрины, где он тоже будет существовать скорее как объект, чем как текст.

Тем не менее другие воплощения этих же писем оказываются публичными: они зачитываются на митингах и печатаются в газетах, выступая как аудиальные и текстовые объекты, свидетельствующие о важности мероприятия, связи поколений и устойчивости советского строя. Их содержание доступно для ознакомления, однако они продолжают свое существование в качестве ритуальных свидетельств закладки капсулы, и это еще одна грань их объективации. По сути, все формы существования письма в будущее, находящиеся снаружи капсулы, являются проекциями послания, спрятанного внутри нее, и несут на себе отпечаток его объектности.

В основном письма в будущее (как, вероятно, и ряд других «писем лояльности») существовали в трех формах: устной репрезентации в момент закладки; документа, помещенного в капсулу вместе с другими объектами советской символики; и публикации в газете. Газетные тексты впоследствии могли быть выложенными в интернет и обрести новые формы цифровой жизни.

Таким образом, капсула времени как единственный объект для хранения текста оказывается иллюзией, своеобразным trompe-l’œil (обманкой). С одной стороны, если фокусировать внимание на капсуле, письмо из нее до даты открытия действительно сложно достать (буквально с этой проблемой столкнулись жители Екатеринбурга в День города). Однако все это время то же письмо можно обнаружить в других формах: газетных публикациях, видеозаписях с митингов, а позднее – в интернете.

Кроме того, вложенная в фундамент, постамент, стену или грунт капсула времени может пропасть, разрушиться, ее могут украсть*. Кажущаяся сохранность корпуса не гарантирует сохранности письма: чернила, которыми оно написано, могут выцвести, а бумага может раскиснуть в воде, как дважды случилось у моих собеседников из сюжета, рассказанного мной в тексте «„Машины времени“ и их поломки…»51, в котором я описывала досрочную замену одного послания потомкам на другое, более соответствующее «духу времени». Однако при исчезновениях и подменах исходный текст не пропадает – не будучи жестко привязанным к самой капсуле, он рассредоточен по широкому пространству, опубликован на страницах газет и книг (например, документальная повесть «Счастливого плавания, „Шхуна ровесников“!» Константина Подымы содержит полные тексты четырех писем в будущее из капсулы времени, заложенной в Новороссийске52). Во время одного из своих полевых выездов я встречала текст письма из местной капсулы времени, висящий на доске объявлений в сельском Доме культуры. Дубликаты текстов в том числе оставляли в музеях – «на всякий случай», как выразилась одна моя собеседница из небольшого города, объясняя наличие в фондах местного краеведческого музея коробки с копиями посланий из уже перезаложенной в 2018 году капсулы времени. В 2021 году, когда велась моя полевая работа, эти копии все еще не были приняты в фонд, к ним не существовало описи, однако они хранились в кабинете одного из музейных сотрудников как еще одна проекция капсулы времени.

Таким образом, капсулы зачастую являются не единственным хранилищем писем в будущее, что усложняет их функционирование в качестве инструментов темпоральной политики. Капсула времени превращается в рассредоточенный объект. Тексты ее посланий, в свою очередь, могут рассматриваться как публичные тексты советских гражданских ритуалов, воспроизводимые на различных носителях и обладающие своей специфической материальностью.

Раздел 3. Материальность эстетики

Глава 7

«Искусство – в быт!»

Классика и повседневность в произведениях предприятий художественной промышленности Ленинграда (конец 1940‑х – 1960‑е годы)*

Ольга Сапанжа

Ленинградская культура мыслится сегодня некой Атлантидой – ушедшим миром, мелькнувшим между имперским блистательным Петербургом и новым городом XXI столетия, с одной стороны, наследующим прошлому, но, с другой стороны, осваивающим актуальные тренды. «Город над вольной Невой», почти на 70 лет ставший городом Ленина, сформировал свой особый визуальный язык, условный ленинградский стиль, сочетающий величие центра императорской России, пафос колыбели Революции и утраченный статус в новой советской политике.

Есть и еще одна черта, присущая всей советской культуре, но обретшая в рамках ленинградского стиля особые черты: включение «высоких» тем, сюжетов, памятников и произведений искусства в пространство обыденного. На пересечении значимых петербургских-ленинградских сюжетов и подробностей быта второго города страны было образовано уникальное предметное поле «бытовой классики», роль которого для освоения наследия недавнего прошлого еще предстоит в полной мере осмыслить.

Повседневность, ворвавшись в поле научных исследований, претендует сегодня на статус пространства, содержащего ответы на все ключевые вопросы – от государственной и культурной политики до проблем стиля и организации частной жизни. Советология все чаще обращает внимание не только на ключевые механизмы политики и экономики, определившие процессы трансформации Советского государства, но и на изучение советской повседневности как важнейшего компонента, воспринимающего, перерабатывающего и представляющего идеологемы более высокого порядка в понятных обывателю формах.

С одной стороны, репрезентация ключевых идеологических и культурных стратегий в пространстве вещного мира кажется вполне очевидной, с другой – требует кропотливой работы по изучению предметного ряда как элемента не бытовой, а политической культуры.

Послевоенный период в этом отношении представляет интересный и показательный материал для анализа. Именно в этот период – двадцатилетие после Второй мировой войны – сложился канонический образ «советского», являющийся источником или ностальгии, или критики клишированного Homo soveticus. Война разделила не только советский, но практически весь мир на «до» и «после» – изменения были слишком масштабны, чтобы не отразиться на повседневных практиках людей.

При этом тема войны была фактически изъята из пространства художественной рефлексии – реальное бытовое пространство было наполнено ее последствиями (от покалеченных фронтовиков до разрушенных городов), но время трагического осмысления гуманитарной катастрофы начнется только в период оттепели, а путь мажорного и триумфального празднования – в 1965 году, когда 9 мая впервые после 1947 года снова станет нерабочим днем, а на Красной площади пройдет военный парад – также первый после парада 1945 года.

Между 1945 и 1965 годами и находится важнейшее для понимания «советского типического» двадцатилетие, уместившее поздний сталинизм, хрущевскую оттепель и менее года правления Л. И. Брежнева. К началу брежневской эпохи уже не только сложились, но закрепились все несущие конструкции позднесоветской повседневности. Некоторые «строительные балки», в том числе «бытовая классика», были выбиты, но это, казалось, не мешало прочности конструкции.

Эволюция стиля обозначенного периода также была показательной – от стиля триумф к декоративному минимализму, и на излете оттепели – к формированию принципов нового декоративизма, ставшего визитной карточкой познесоветского массового дизайна. Важнее, однако, не просто эволюция стиля (являющаяся частью любых исторических процессов), а его превращение в массовую техническую эстетику – термин, определявший в Советском Союзе принципы и методы конструирования и художественного проектирования среды, замененный позже на краткий и понятный дизайн.

Стили имперской России, от барокко до модерна, оформляли пространство элитарного. Конструктивизм, основанный на принципах революционного авангарда, декларировал обращенность к широким народным массам пока еще крестьянской и неграмотной Советской России. Послевоенный «триумф», равно как и декоративный минимализм, и новый декоративизм были непосредственно и активно включены в пространство жизни миллионов советских граждан, стали не визуализацией элитарного, не пафосной декларацией, а реальностью.

Побочным эффектом стало естественное в таком случае формирование массового типичного пространства от Калининграда до Владивостока, но это не была вина технической эстетики – решающую роль играли и процессы урбанизации, и пиковые точки развития советского индустриального общества.

В мировой гуманитарной науке исследования пространства типического традиционно относят к культурной антропологии – области научных исследований, связанных с изучением материальных объектов и идей, определяющих стратегии и модели социального и индивидуального поведения.

Существенным недостатком cultural studies является определенная умозрительность. Основным источником изучения советского нарратива чаще всего являются, в силу их