Сделано в СССР. Материализация нового мира - Коллектив авторов

советской власти, а также используются конструкции официального советского дискурса и большое количество клише. Письмо рассказывает о смысле интернационала, долге перед прошлыми поколениями, в первую очередь перед погибшими на войне, о защите мира от посягательств агрессоров и т. д. В нем также есть фрагмент, утверждающий долг советских граждан перед погибшими соотечественниками – важную тему брежневской политики памяти39. Подобные воззвания к молодежи в большом количестве можно встретить в сценариях коммеморативных мероприятий, посвященных памяти о войне и воспитывающих в подростках чувство связи поколений (иными словами – национальной солидарности)40. Однако этот текст эксплицитно оформлен как письмо. Оно начинается с обращения:

«Дорогой наш товарищ, друг! К тебе обращаются с этим письмом участники II областного слета победителей похода по местам… славы советского народа, собравшиеся в Архангельске», а заканчивается благопожеланиями: «Мы желаем тебе большого счастья в жизни, хорошего здоровья, успехов коллективу, в котором ты живешь и работаешь».

Выбор для советских идеологических текстов письма как центрального жанра может быть связан со спецификой эпистолярных практик в целом, породившей в нововременной культуре различные формы fiction-переписки (в первую очередь – эпистолярный роман). Обмен письмами предполагает личное взаимодействие, лишенное посредничества и предполагающее определенную степень откровенности. Советские публичные письма лояльности, имитирующие искреннее и прямое обращение к читателю, стремятся произвести тот же эффект. Кроме того, жанр письма дает возможность направить на корреспондента взгляд другого (автора, читателя) и помочь ему «сонастроить» себя с ним41. Текст рассматриваемого письма комсомольцам от других комсомольцев представляет собой набор установок, которые читатель должен прочитать как принадлежащие авторам – своим ровесникам – и применить по отношению к себе. Такая интериоризация коммеморативной морали, в первую очередь чувства долга перед прошлыми поколениями и ответственности за память о погибших, может рассматриваться как фукольдианская «техника себя» или self-fashioning (перелицовка себя)42, к которым советская власть призывала молодых людей.

Впрочем, в послесталинское время успешность подобных инструментов воспитания была под вопросом. Закладчики капсул ощущали искусственность публичных писем: Михаил Павлович Белявский, участвовавший в закладке капсулы завода «Манометр»* как активист комсомольской ячейки, вспоминает, что вера в коммунизм, которая была у него в 1970‑х годах, не соотносилась с ритуальными текстами и, в частности, с письмом в будущее, хотя последнее и не вызывало у него отторжения. В беседе со мной он использовал формулировку, которая кажется мне продуктивной для анализа:

…было понимание, что это формальность. Вроде правильные слова – ну ладно, пускай так и будет. Не было восторга, но не было и отторжения. Надо, значит, надо. Ну, вроде, так хорошо. Через 50 лет люди прочтут, что мы тут выдумали. Интересно…43

В словах М. П. Белявского кажется важной возможность дистанцирования от официального дискурса и восприятие его как «правильных слов», которые не вызывают отторжения, но и не рождают чувства искренней солидарности. Тем не менее они соответствуют определенной фреймированной ситуации44, которая, как я покажу ниже, может быть рассмотрена как ритуальная.

Секуляризм Нового времени оказался иллюзией45, хотя и весьма убедительной. Благодаря ему были созданы новые формы переживания сакрального, не обязательно ассоциированные с божественными сущностями46. Они приобрели «светский» облик и часто определяются как гражданская религия47, помещающая в центр своего почитания модерную государственность и нацию, а также конструкты, производящие их: Дни независимости, ритуалы поминовения национальных героев, инаугурационные речи и клятвы, а также другие практики, направленные на эмоциональное переживание патриотизма и солидаризации общества. Советские коммеморативные и патриотические мероприятия также могут быть рассмотрены через призму гражданской религии48. Капсулы времени создавались в рамках ритуалов нациестроительства: и практики их закладки, и тексты, находящиеся внутри них, конструируют именно государственное прошлое (с точки зрения позднесоветской исторической политики – великое, хотя и темное до революции), будущее (утопическое и одновременно таящее в себе угрозу забвения, от которой надо предостеречь потомков) и настоящее, в котором присутствующие на закладке люди могут переживать причастность чему-то большему (времени, делу предков и потомков, стране)**. Значительная часть этих ритуальных практик оформлялась через тексты: публичных речей при закладке капсулы, собственно писем в будущее, заметок в газете. При этом большая часть введенных в научный оборот писем в будущее обладает коллективным размытым авторством, которое не предполагает различения личных голосов отправителей***. Это тоже позволяет рассматривать их как ритуальную речь, якобы исходящую от всего коллектива, закладывавшего капсулу, и даже, в некотором роде, от всего советского народа.

Антрополог Вебб Кин, исследующий религиозные языковые практики, отмечает, что ритуальные формы речи и письма предполагают дистанцирование от повседневного языкового опыта49. Для текстов советской гражданской религии также характерен этот разрыв: «правильные слова», о которых говорил мой собеседник, уместны в торжественной обстановке митингов, комсомольских собраний, слетов и памятных мероприятий на местах боевой славы, но их сложно представить в дружеской переписке или неформальной речи. Послания потомкам были насыщены формулами и устойчивыми выражениями, транслировали основные нарративы государственной (в основном молодежной) политики и не предполагали обсуждения, приходя в мир уже стилистически и композиционно монолитными (все решения по подготовке их текстов перед публичной презентацией принимались за закрытыми дверями).

Помимо прочего, Кин обращает внимание на материальность религиозного письма и речи50 и приводит примеры того, как способность к аккумуляции «сверхъестественных» сил, выходящих за рамки повседневного опыта, может соотноситься с особенностями трансформации их в словесную форму. Слово при этом понимается не только как семиотическая единица, отсылающая к другому объекту и явлению, но и как визуальный или аудиальный объект, маркирующий собой божественное присутствие.

Примененная к советскому материалу, эта концепция может выглядеть несколько необычно: официальный атеизм Советского Союза плохо согласуется с божественным присутствием. Однако если рассматривать ритуалы советского нациестроительства как гражданскую религию, то теоретическая рамка Кина становится продуктивной: письма в будущее, несмотря на прямые обращения к потомкам, создавались не для вдумчивого чтения, действительного наставления грядущих поколений или фиксации чьего-то личного опыта, а как знаки присутствия высшего, государственного или даже надгосударственного смысла в функционировании комсомольских ячеек, заводов, школ, совхозов и других коллективов, создававших капсулы времени. Письма гарантировали советское присутствие в будущем, а также обеспечивали присутствие будущего (светлого и прогрессивного) в настоящем, что, видимо, должно было легитимировать и устройство советской повседневности. Публикация и чтение вслух текстов о неостановимом прогрессе, росте промышленности и успехах подписавшегося под письмом коллектива обладали потенциалом для решения идеологических задач сегодняшнего, а не завтрашнего дня.

Интересно, что в процитированной выше статье Кин анализирует, помимо всего прочего, еврейские мезузы и обращает внимание на радикальную объективированность находящегося внутри нее священного текста, лишенного возможности быть прочитанным после его помещения в непроницаемый корпус. Удерживаясь от соблазна прямых аналогий с капсулами времени, я тем не менее отмечу значительное сходство принципов, по которым они функционируют. В обоих случаях текст вкладывается в капсулу как обладающий значением, не до конца совпадающим со своим содержанием, однако отсылающим к самому себе: молитва Шма буквально указывает на необходимость делать мезузы, то есть текст внутри ритуального объекта сообщает о нем самом, хотя это и не единственное его значение. Капсула времени также содержит текст о самой себе, так как главное содержание письма в будущее – сам факт обращения к потомкам* (подкрепленный отчетом о трудовых достижениях). При этом эти тексты постоянно (в случае мезузы) или временно (в случае капсулы времени) перестают функционировать как тексты в связи с невозможностью прочесть их после запечатывания. С этой точки зрения письмо в будущее, помещенное в корпус капсулы, превращается в символический советский объект, мало отличающийся от комсомольского