Заметки отважные и малодушные - Уэда Акинари

молитву: «О, барабаны облачного грома…» В деревне Окадзаки молния ударила трижды, и ещё один раз попала в храм Ёходзи[430]. В храме всё было порушено, сад тоже в жалком виде. В Окадзаки один раз ударило в сосну перед воротами храма Хонкодзи и ещё два раза с восточной стороны от хижины, где обитает мой друг Рюсай[431]. Монахиня, которой эта хижина принадлежит, причитала во весь голос, а Рюсай что-то писал, сидя за столом, и был невозмутим точно деревянный божок. «Ах, ты, гром-гроза! Уходи немедленно! Ещё хоть немного здесь задержишься – увидишь, что я сделаю! Почтенной монахине Тирё нечего опасаться», – так он приговаривал. С восточной стороны в соседнем доме жила присматривавшая за хозяйством женщина лет сорока, с ней была только девочка. Из двух ударов молнии один пришёлся по дому, а другой с внешней стороны стены. Когда гроза прекратилась, женщина сразу побежала в главную усадьбу владельцев этого домика, на улицу Сандзё: «Пусть кто-нибудь придёт и посмотрит! Беда! Скорее надо починить!» В то же утро сразу пришли работники, положили недостающую черепицу и покрасили стену. Кухонька, правда, была разрушена до основания. Эта женщина повела себя ещё более хладнокровно, чем Рюсай. Из них бы вышла отличная пара!

У старика тоже не такой характер, чтобы бояться грозы. Когда мне было двадцать два года, на углу улицы Муромати и Четвёртого проспекта ударила молния – я услышал гром совсем близко, но чувств не лишился. А в Осаке двадцать шестого числа шестого месяца ударило тридцать шесть раз! Чтобы уберечь матушку и хозяина дома, я укрыл их москитным пологом, а сам спокойно сидел наготове[432]. Мне слышалось, что гремит в десяти тё к востоку, но когда рассвело и я пошёл взглянуть, оказалось, что молния трижды ударила юго-западнее нашего дома – а мы и не знали.

А нынешней ночью гроза так измучила меня из-за моей болезни! Конечно, я не сравниваю себя с Сугару, который по приказу императора Юряку поймал молнию руками, но, может, и я бы смог поймать, если бы не болезнь[433]. Впрочем, я и пишу всё это оттого, что желчь поднимается…

123

Будда проповедовал иносказаниями[434]. Но на самом деле всё это вымысел, в мире людей сказки бесполезны. Примеров тому множество и в Китае, и в Японии – устанешь перечислять. Если ложь искусна, это вызывает интерес, хоть и не правда. А если сказка сложена плохо, то не станут слушать даже женщины и дети, уж точно пользы никакой. Люди, которые верят сказкам, по собственной глупости сбиваются с пути.

124

Хорошее и плохое, правду и ложь люди в разные века понимают по-разному. Но вот если говорить про урожай или недород риса в стране, то издревле в Китае и Японии урожаю радовались, а неурожай проклинали – это не менялось. В последнее время вышли такие указы, что, несмотря на богатый урожай, людям от этого горе[435]. Что-то здесь не так. На ежегодном празднике Нового риса (Ниинамэ-но мацури) возносят молитвы об урожайном годе[436]. Глубокой ночью император следует в зал Священных церемоний Синкадэн и до самой зари тщательно проводит ритуал благодарения богов – затем наступает рассвет. Для чего же это делается? Отчего наш император не спросит их – почему им неугоден богатый урожай?[437]

125

На следующий день после праздника Нового риса бывает пир Благодатного рассвета, когда всю ночь подносят друг другу чарки, танцующие девы машут рукавами, и так до утренней звезды. Существует обычай, чтобы принимающие участие в празднике придворные высоких и низких чинов были облачены в платье омигоромо с набивкой из синей красильной травы[438]. Если задуматься – в древности было иначе. Во время праздников все надевали чистые белые одежды дзёэ[439]. На следующий день эти одежды окрашивали травой молочая, а окрашенное платье с узорами считалось повседневным. В праздники не могло быть одежды с узорами.

В своём собрании стихов Накацукаса рассказывает: из дома мужчины ей передали, чтобы она травой «окрасить поспешила». Тогда Накацукаса сложила:

Изо всех старалась сил

Навести узор,

Но с далёких гор

Из колодца та вода

Превратилась в лёд[440].

Эти стихи про спешное дело, которое требуется сделать к следующему после праздника дню. Я об этом задумался и расспросил придворного, управляющего дворцовой хозяйственной частью, – в ответ Оно Сигэката прислал мне праздничное платье омигоромо[441]. Это было кимоно дзёэ с изображениями сливы, ивы, бабочек и птиц, но только один рукав был на месте, другого не было.

Красильная трава – это растение токоцусо, кустарник с плодами[442], но теперь уже используют разные дикие травы, и по обычаю, окрашивание производят каждый год. Эту траву токоцусо в разных местностях называют по-своему. Я слышал, что плоды зовут «бисябо».

Из полевых красильных трав есть синеглазка[443]. Её называют цуюкуса или цукикуса – «приставучая», потому что она хорошо прокрашивает. В старинных стихотворениях молочай называли ямадзури («горная набивка»), а полевые красильные травы называли нодзури («полевая набивка»). «Приставучую» синеглазку ещё именуют «трава-роса». Но красильщики её сейчас не используют.

126

В записках «Рассказы под деревом Эндзю» говорится, что Коноэ Иэхиро, когда его попросили сделать хвалебную надпись под изображением божества Тамацусима, согласился это сделать[444]. Ямасина позже слышал от него такие речи: «Из-за этого моего восхваления ложный взгляд на божество Тамацусима утвердился ещё больше»[445]. В таком случае, удивительно: зачем он согласился это писать? Тамацусима – это божество острова, а не дева Сотоори-химэ. Император Сёму во время своего похода восхитился прекрасным видом и дал бухте название Лучезарная – Ака-но ура. Потом стали говорить Ваканоура. А то, что стали название Ваканоура записывать иероглифами «Бухта Песен» – ошибка, и эта ошибка запутала последующие поколения. В трудах Кэйтю говорится, что в «Продолжении Анналов Японии» есть фраза: «Присвоил имя рода Тоори», – здесь иероглиф «имя рода» () спутали с иероглифом «дева» (), и так появилось прочтение «дева Сотоори»[446]. Нет никаких оснований считать Сотоори-химэ богиней бухты Ваканоура. Государыня, супруга императора Ингё, ненавидела красоту и очарование своей младшей сестры Сотоори-химэ и вынудила её покинуть столицу. Есть письменное упоминание о том, что эта дева стала жить в провинции Кавати, в бухте Тинума. Император не часто её посещал, опасаясь гнева своей супруги. Однажды ночью дева сложила песню:

Нынче ночью

Придёт