Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

с антеннами и лаем собак; даже в этой богом забытой глуши люди разбрелись по своим углам, собираясь лишь к поезду на ничейном пригорке. Я замер у очередного реквиема по домовладению, глядя на покосившийся деревянный сортир с распахнутой дверью. Вспомнился такой же в одном степном заповеднике. Открытая дверь означала, что туалет занят, а посетитель «любуется степью». Виды были и правда прекрасные, а ветер насвистывал свои мотивы в щелях между досками. Возможно, и здесь, в Березовском, схема та же: кто-то любуется лесными далями.

Тепловоз с теплушкой в Березовке

Тем временем крупными хлопьями пошел снег, а ветер взъерошил переплетения засохшего высокотравья. Вдруг мимо прошел мужчина с собакой. Поздоровался и улыбнулся, обнажив зияющие пустоты и пару серебряных зубов. Да, жизнь здесь сильно отличается от городской…

К отправлению вагона собралось человека четыре – чуть ли не половина поселка. Среди них и наш улыбчивый знакомый, и дородные женщины с пакетами. В вагоне сразу завелся разговор, не смолкавший всю дорогу до Ельничной. И неудивительно: даже в отрезанной от мира Березовке каждый живет словно на отдельном острове. Синяя теплушка становится местным Домом культуры.

Ветки снова скребут по бокам вагона, но уже как-то совсем тихо. Трещат и дрова в печи, но без матиссовских красок. Все стало добрее, обыденнее, живее. Так мы незаметно вернулись на Чернышевку и встали на боковом пути. Машинист сообщил, что стоять придется минут пятнадцать: график поезда предполагает еще более неспешный ход. Оказывается, мы слишком торопились. Размереннее нужно. Окружающую пустошь заливает вдруг прорвавшимся сквозь облака мартовским солнцем.

Приятно обвевает свежий ветерок. Всюду жизнь!

Спустя несколько лет я снова еду к Березовке, на этот раз на «пионерке». Посреди леса нам встречается такая же дрезина, на которой перемещаются два милиционера. «Штрафовать за превышение будете?» – шутим мы при разъезде.

Оказывается, после отмены поезда жители удивительного поселка писали письма президенту: бюрократическая процедура предполагала визит официальных лиц для опроса населения. Еще через несколько лет на ремонт линии стали выделять областные миллионы, и в конце концов поезд (уже с обычным сидячим вагоном) снова стал ходить в Березовку. Так восемь жителей далекой деревни вытащили свою единственную транспортную линию из небытия.

На край света

Мы вернулись из березовской теплушки обратно на плацкартную полку. Ночной поезд тронулся с разъезда на пустоши. Когда-то отсюда уходили боковые линии – усы для вывозки леса – не только на Березовку, но и в других направлениях. В алапаевских лесах их строили в огромных количествах; одни разбирали, другие вырастали взамен на еще не освоенных делянках.

За Строкинкой мы пересекли границу более старой части АУЖД, обслуживавшей углевыжигательные заведения. За ней началась линия, построенная после войны для вывозки леса. Где-то в глубокой темноте мы проехали бывшие поселки Октябрь, Подкур… Места, некогда полные жизни, а теперь посещаемые лишь лесорубами да лесным зверем. Бесполезно было высматривать в окне хоть один огонек; поезд все так же монотонно стучал колесами, а тусклый свет с потолка бегал по фигурам беспокойно спящих пассажиров. Что есть ночной Подкур, как не плод бессонного воображения? Там нет ни души, есть лишь неограниченная историческая фантазия.

Я проснулся от череды толчков: за окном бодрый тепловоз отцеплял и переставлял на соседний путь красный вагон, из которого резво курился печной дым. Мы оказались в Мураткове – самом большом поселке на АУЖД без постоянного автомобильного сообщения. Сюда с нашим поездом приехал передвижной храм, он же – тот самый красный вагон. Если монахам Кыртомского монастыря узкоколейная глушь дает возможность уединиться, то для местного батюшки железная дорога и спецвагон – единственный способ проводить службы для жителей близлежащих поселков. Вагон остается на всю ночь, сошедшие пассажиры разбредаются по домам, чтобы утром засветло снова увидеть родные улицы и лесные опушки.

Последние сорок минут беззаботной лежачей жизни в плацкарте мы ехали по тому же маршруту, что и муратковские дети, добирающиеся до ближайшей школы на тепловозе. По начавшейся суете стало ясно, что мы подъехали к конечной станции пассажирского поезда номер один – поселку Санкино. Поезд прибыл на первый путь и замер у освещенного светом лампы здания вокзала, вокруг которого мелькали фигуры встречающих и отъезжающих. Времени на раздумья не было, потому что поезд до конечной станции узкоколейки – Калача – обычно ждет пересаживающихся пассажиров считаные мгновения. Не стоит смотреть на соседей, ведь почти все они остаются в Санкине. Нужно быстро сориентироваться на платформе, пропустить отцепляющийся от алапаевского состава тепловоз и добежать до коротенького состава на втором пути. Однажды зимой мы зазевались и занялись художественным осмыслением ночной жизни станции Санкино – и поезд на Калач ушел. Только каким-то чудом и энергичными круговыми движениями (знак остановки на железной дороге) дежурная по станции выловила для нас заветный состав обратно из темноты. Но в первый раз, летом, мы успели. Забрались в абсолютно темный калачский вагон и наощупь отыскали лавки вокруг печи-буржуйки в центре салона. Казалось, что мы погрузились в какой-то обесточенный космический модуль, потерявшийся в неизвестной галактике. Но вдруг из мрака раздался хрипловатый голос кондуктора: «На Калач? Ну, поедем». Вагон дернулся и отправился в кульминационный рейс по космосу алапаевской узкоколейки. Да, на Калач!

Ненадолго в вагоне вспыхнул свет ручного фонарика, вылавливавший считаных пассажиров. Первыми он нашел целующихся в углу вагона подростков. В ответ им донеслась кондукторская мудрость: «Все можно, только осторожно!» Для остальных же проверка ограничилась простым вопросом: «Билеты есть?» – что оставило всякий формализм за бортом. Правда, та же парочка (явно без билетов) вскоре покинула наш уютный уголок; калачский поезд делает быструю остановку на единственном переезде в Санкино, будто бы выполняя роль городского транспорта – на радость местной молодежи.

Чуть позже по глухим отстукам колес стало ясно, что мы въехали на самый могучий мост АУЖД, где поезд пересекает сибирскую реку Туру. Это уже не Средний Урал со скалами по берегам рек и заводскими прудами, а размашистая лесоболотная тайга Сибири, ведь Тура и ее притоки относятся к бассейну Оби. По ее левому берегу раскиданы болота с говорящими названиями Большое и Тундра, между которыми и катился в ночной тишине наш поезд. Ни один звук в вагоне не нарушал монотонного перестука колес. Засыпая, мы свалились на что-то вроде топчана, и 30-километровая дорога до Калача была бесконечно долгой, без остановок и огней, но с тягучими пробуждениями посреди сумрака. Казалось, что тепловоз увозил нас в какое-то трансцендентальное путешествие в новые миры, где трансформируется само наше «я».

Реальностью стал этот прерывистый сон и возникающие в сумраке образы: нечто такое рисовал бы