Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

Вдруг поезд резко замер, видения растворились, и через мгновение мы с вещами уже стояли на улице. Тепловоз в мгновение ока совершил маневр и уехал обратно в ночную мглу, увозя с собой единственный источник света. В пасмурную ночь мы остались один на один с всепоглощающей темнотой, не ощущая ни пространства, ни времени. В первый мой приезд я был наивно растерян в столь ошеломляющей обстановке, но чудесным образом обнаружил живую душу – работника каптерки Володю, ставшего моим хорошим знакомым. В следующий раз он встретил нас с другом на станции, усадил в мотоцикл «Урал» и увез по морозной ночи, высвечивая дрожащим прожектором прочищенную от снега дорогу. Вскоре мы были уже внутри натопленной избы и почти сразу улеглись спать. Нигде не спится так сладко и крепко, как здесь, в Калаче. На краю света.

Конец дороги. Начало жизни

Утро в Калаче для меня всегда было поздним, теплым и очень добрым. Ты как будто перерождаешься и снова оказываешься в детстве. Умываешься колодезной водой, потягиваешься у растопленной печи, уплетаешь горячие уральские шанежки и чай с черемуховым пирогом. Разговоры о дороге, о городской и деревенской жизни, как прошла зима или что уродилось летом. В гости заглядывают взъерошенные коты, поднимают хвосты и трутся о ноги. Тело словно прирастает к стулу – так сложно выйти от этого натопленного пространства с пирогами! Однако любопытство берет свое, и в разгар дня ты оказываешься посреди типового уральского двора в одну крышу.

Вокруг этой миниатюрной пьяццы – и хозяйский дом, и гостевая пристройка, и хлев с козами, и сарай с техникой, и, конечно, крепкий деревенский туалет. Замкнутое и максимально обжитое пространство двора радикально контрастирует с тем, что мы увидим, выйдя за ворота хозяйства.

Сам Калач, как и несколько других окрестных поселков (а ныне опустевших урочищ), появился в этой необитаемой глуши еще в 1911-м, когда здесь осели вдохновленные столыпинскими реформами переселенцы из Вятки и Пермского края. В отличие от других уральских и сибирских переселенцев из более южных губерний, новые жители Калача не увидели в местной тайге ничего принципиально нового: она мало отличалась от привычных им лесных территорий. Так на центральной улице поселка возникла крепкая двухэтажная изба по вятскому канону, а по соседству – уральские избы с общей крышей над всем хозяйством. Землю начали распахивать, и она стала обеспечивать жителей пропитанием, дополняя щедрые дары леса. По другую сторону речки Янцаевки, выписывающей своим руслом тот самый калач, выросла деревня Чащевитка, которая, как нам объяснили местные, призывает жителей чаще видеться. В 1960-е годы в Калач пришла железная дорога, достигшая здесь своего 150-го километра, и с тех пор местные действительно стали видеться чаще. Линия на этом не останавливалась, а шла еще дальше – в поселок Романовский, теряясь в окрестных делянках.

Вагон на станции Калач

Калитка за спиной захлопнулась: мы оказались на вытянутой и широкой улице Центральной, спускающейся к шаткому мосту над Янцаевкой. Благополучные дома Калача сосредоточены в дальней части; поднимаясь ближе к станции, начинаешь отчетливо понимать неутешительную судьбу поселка: там стоят десятки заброшенных, покосившихся домов с выцветшей и покрытой лишайником древесиной, заросшими густой травой участками. Вот здесь была школа, а за ней – покинутая улица Школьная; вот бывшая администрация, а вот и почта с кустом черемухи перед ней. Ни детей, ни почтальона – за посылками надо ездить в Санкино. От нескольких сотен жителей и обычной инфраструктуры в Калаче осталось с десяток поселенцев, несколько часов электричества днем и вечером да изредка открывающееся сельпо «Тополек» с хлебом и спичками.

Если и есть на свете квинтэссенция железнодорожного уюта, но в то же время загадочности и недосягаемости, то все это сходится на станции Калач. Пассажиры прибывают сюда в глубокой темноте (других вариантов нет), а после имеют возможность переосмыслить это же место в тишине светлого дня. В любое время года картина почти неизменна: побеленный кирпичный вокзал с двускатной крышей под деревенскую избу, оставленный на двое суток одинокий зеленый вагон, аккуратный вокзальный туалет с заваленным на бок сараем и несколько белоснежных ручных стрелок с заботливо выведенными черной краской номерами. За станцией в легкой пелене мороси скрываются пустующие пастбища и бескрайний ковер леса, обволакивающий выданное поселку пространство для жизни. Словно созданная волшебником инсталляция, эта сцена не отпускает: то вокруг вагона походишь, то на привокзальной лавочке посидишь, то сходишь в оба конца станции, постоянно оборачиваясь на магическую картину, будто боясь, что этот идиллический мираж в любой момент растворится.

В одну сторону от Калача мы всегда шли до бывшей деревни Шемейное в пяти километрах по линии. Сначала миновали штабеля леса, готовые к погрузке, и корову с теленком, которые не спускали с нас глаз. Затем провожали последнюю стрелку, за которой в лес уходил единственный путь. Пройдя еще несколько сотен метров, мы замирали в том месте, где станция с вагоном уже превращались в едва различимую миниатюру, которой всегда хотелось напоследок полюбоваться еще раз. Вскоре мы достигали железнодорожного переезда с грунтовкой, ведущей к окрестным сенокосам и к мистической Бакарюке – опустевшему поселку в 20 километрах к северо-западу от Калача. Когда-то там была своя узкоколейка и велась активная добыча леса, но в девяностые Бакарюку выселили, а железную дорогу закрыли. На месте бывшей деревни остался жить лишь один человек, выбравший судьбу отшельника, но не где-нибудь, а в родном краю. К нему в гости по зимнику изредка ездят жители Калача. А от старинной деревни Шемейное и вовсе не осталось ни одного дома – там теперь только пустошь да развалины деревянной ограды.

Если же мы шли от станции Калач на восток, то проходили бывшее депо и электростанцию, а с насыпи открывалась панорама задних дворов поселка. Из некоторых к путям шли рельсы для мотодрезин. За хмурым мостом через речку Янцаевку, полную бурой торфяной воды, рельсы АУЖД обрывались напротив деревенского кладбища, население которого в несколько раз превышает число жителей поселка…

Несмотря на мизерное число жителей Калача и Чащевитки, пространство двух деревень с окрестными пастбищами всегда казалось огромным. Оно покрыто однотонными хозяйствами из пепельного дерева, где дома словно прижаты к земле тяжелым свинцовым небом. Все время пребывания на улицах Калача меня не покидало ощущение, что поселок населен призраками, избегающими любого вербального контакта с пришельцами. Лишь принимавшая нас семья окружала заботой и занимала долгой беседой, пока кто-нибудь из гостей гладил улегшихся на руках сонных котов. После умиротворяюще тихой станции, уныния заброшенных домов и чарующей лесной дали оказаться у натопленной печи, сыто накормленным и за чайными разговорами казалось величайшим