Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

Возвращение из рая

Несколько раз в неделю Калач преображается. Ближе к ночи из темноты выныривает огонек прожектора, а за ним и целый тепловоз, прибывающий за тем самым вагоном-отшельником. Здание станции вмиг оживает: в окнах загорается свет, а внутри закипает чайник и болтают машинист с кондуктором. На улице собираются пассажиры… Один? Два? Хоть сколько-нибудь – это уже притягательное оживление, маленькое царство тепла и света. В вагоне топится печь, из уже знакомой трубы начинают задорно выпрыгивать ошалелые искорки. Объятия, прощания… Трудно поверить, что из Калача вообще можно куда-то уехать, но именно на лавках этого вагона и будет происходить чудо перемещения в «остальной» мир.

Ночь. В покачивающемся и тихо скрипящем вагоне тускло мигала лампочка. Печка разносила вокруг себя благодатное тепло, согревая всех своей дровяной любовью. Еле различимый в сумраке проводник задумчиво смотрел на нее, как на дитя, время от времени вставал, чтобы поправить бревна. Или выходил в тамбур, к прохладе, бросив на лавку помятую кепку. В слабом свете лампочки можно было разглядеть все морщины на его лице. И ведь каждая что-то значила в его непростой жизни, о которой он поведал нам в разговоре. Ничего у него не осталось, кроме вагона и печи. Вот он и смотрел на нее особенным взглядом, а ты – на него. За окном только темный лес. Силуэты деревьев мелькали в свете луны.

Пахло деревом вагона, такой приятный и незнакомый запах. Стоп-кадр: звуки, запах, взгляды.

Узкоколейный поезд перед отправлением на Санкино

Вышел в тамбур, открыл боковую дверь наружу. Меня встретила громада ночного леса, какого-то загадочно-омертвелого, недвижимого. В этом бесконечно-сонном пространстве единственный оплот жизни – трудяга-тепловозик, твой вагончик да тусклый свет фар. Из-под колес вылетали два маленьких рельса и уносились вдаль в отблесках луны. А луна… Отражаясь в мелких озерах, она смотрела на меня ясно и чисто. Я сел на ступеньку, свешивая вниз ноги и чувствуя, как их хлестала трава – беззлобно, даже приятно. Смотрел на эту луну и отдавался ночному ветру. Кругом никого. Только твой поезд и ты. Что творится в этот момент на душе?.. Господи, как оно вот так бывает?

В Санкине, на уже знакомом переезде, подсела галдящая подвыпившая молодежь. На самой станции было оживленно: в окошке зала ожидания мелькали фигуры, на освещенной платформе толкались люди. Вскоре из темноты появилось зарево прожектора, а за ним и литерный поезд номер один. В мгновение ока из него высыпали приехавшие из Алапаевска, их места заняли выезжающие из Санкина. Переполненный впечатлениями, я быстро отдался глубокому плацкартному сну, чтобы проснуться уже в самом Алапаевске. Протер глаза и понял: все это был невероятный сон. Так не бывает. Или бывает, но мы не можем в это поверить. Хотя теперь я верю. Теперь я знаю такое место – фантастическое, далекое, но очень душевное. Где ничто не важно, но все имеет свой смысл. Где живет эта тишина. Калач…

Некоторое время спустя в ответ на мое письмо из Калача пришла целая посылка. В ней оказались самые настоящие кедровые шишки и доброе письмо. Проходили долгие зимы, годы. Несмотря на все перипетии, Калач и Алапаевская узкоколейка все еще существуют. И несколько раз в неделю на той самой платформе из бетонных плит ближе к вечеру вдруг все оживает в ожидании поезда номер один, который со свистом и скрипом подается под посадку. Так начинается путешествие на край света.

Из света в ночь и снова в свет.

Глава 5

Монза

От Буя до Вохтоги

Раннее зимнее утро. Пустынные улицы города Галича Костромской области покрыты тонким слоем свежевыпавшего снега. Сзади тянется вереница следов, которые мы только что оставили городу на недолгую память. На станции стоит коротенькая электричка с эпичным пятичасовым маршрутом до Вологды. Временами она вздрагивает и начинает дребеденькать от особенностей работы на переменном токе. Потом замирает и плавно катится по линии, петляющей вдоль Галичского озера.

Я просыпаюсь на станциях – Буй, Вохтога, Бушуиха, наблюдаю за толпящимися на платформах пассажирами и снова отключаюсь в глубокий сон. На всем пространстве вдоль построенной в начале XX века железной дороги от Вологды до Вятки (Кирова) в пристанционных поселках и городах теплится основная жизнь, поэтому к приходу нечастых пассажирских поездов на платформах собирается немало пассажиров. Древние кусты деревень перемежаются с густыми лесными массивами, куда от многих станций в советское время разрастались лесовозные узкоколейки, от которых к нашему времени не осталось и следа. Но сохранилась одна лесная магистраль на границе Вологодской и Костромской областей – дорога с обычной шириной колеи, но необычного свойства. Независимая от РЖД, обрывающаяся на своем двести сороковом километре в тайге и имеющая свой особый уклад. Это – Монзенская железная дорога.

Пасмурное летнее утро. Мы вновь в салоне гудящей и почти пустой электрички. Механическая женщина с легкой нотой торжественности объявляет следующую остановку – Шушкодом. Все внутри вздрагивает от столь одиозного топонима: чей-чей дом? Обычная северная деревня с отсыревшими избами, но стоит произнести вслух ее имя, и радостное тепло растекается по сонному телу. Шуш-ко-дом.

Вскоре я снова вижу обшитый серым сайдингом вокзал станции Вохтога, и на этот раз здесь нам сходить. Чуть поодаль виднеется охристого цвета двухэтажная изба, к которой я с содроганием сердца веду нашу группу. В этом аккуратном здании расположилось управление Монзенской железной дороги, чей аутентичный вид контрастирует с околхозенным вокзалом РЖД. Внутри избы – знакомые черты провинциальной конторы: видавший виды линолеум, комнатные растения и столы с кипами папок и бумаг. Вся жизнь 240-километровой линии – со станциями, стрелочниками, погрузкой леса и отдаленными поселками – регулируется из этих кабинетов. Здесь же отдается волшебная команда, и к близлежащему перрону подъезжает из глубин депо главное средство перевозки пассажиров на Монзе – кастомизированная дрезина с уютным салоном и открытой площадкой с деревянной лавкой. Впереди – несколько часов погружения в монзенские леса.

Будь Монзенская железная дорога одной из узкоколеек местных леспромхозов, скорее всего, сегодня не было бы уже никакой дрезины и охристой избы. Но история распорядилась иначе. На рубеже 1920–1930-х годов по близлежащим к Вохтоге лесам прошлись сильные ветровалы, оставившие массивы поваленной древесины. В это же время разраставшейся Москве остро не хватало дров для отопления (да-да, центральное отопление еще не было чем-то само собой разумеющимся). За снабжение столицы дровами отвечал трест Мосгортоп, ставший одной из главных лесозаготовительных организаций того времени.