Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

желтые флажки, локомотив давал протяжный свисток и в последний, третий раз за вечер пересекал городской переезд. Мы проезжали переплетение путей главной станции АУЖД, где когда-то cкрещивались разнообразные грузовые и пассажирские поезда. Теперь же окна диспетчерской смотрели на малоиспользуемые пути, куда лишь изредка доезжал груженный лесом состав. Еще несколько городских огней и строений позади, и поезд углублялся в лесную чащу, которая сопровождала пассажиров почти все пять с половиной часов их узкоколейного путешествия.

От Алапаевска до Угольной

Если зимой пассажиры вагона моментально разбредались по полкам, дабы отдаться долгожданной дреме, то летом платформенные разговоры продолжались после отправления поезда под шуршание пакетов с припасами.

Демографический состав пассажиров удивительно точно совпадал с типом вагона: работяги и молодежь – в сидячих опенспейсах, а семьи с детьми, пенсионеры и туристы – в плацкартных хоромах.

Я забрался на верхнюю полку, чтобы восторженно созерцать происходящее: и в таком необычном салоне, и в окне с мелькающими в нем лесными видами. Вдоль стены проходила горячая отопительная труба, у которой можно было греться в прохладный вечер. Но войти в спокойное состояние не давала размашистая качка вагона: особенности его ходовой части и неровность пути придавали поездке адреналиновые нотки, с которыми сложно было смириться на верхней полке. Казалось, что весь этот уют вот-вот завалится на бок или же полка взбрыкнет и решительно тебя сбросит. Хотелось за что-то крепко-накрепко ухватиться, но было не за что. Оставалось только вжиматься в полку.

Неприметной поляной промелькнула за окном бывшая станция Советская, откуда еще несколько лет назад на северо-запад уходила тупиковая линия в сторону почти опустевшей деревни Зенковка. Где-то на полпути к ней осталось урочище Мугай, к которому вела самая первая, историческая линия узкоколейки. Посреди этих малообитаемых лесов были разбросаны углевыжигательные артели. Основой такого «завода» была сложенная на поляне печь (а в более древние времена простой курень – деревянный сруб, обложенный дерном и землей). В ней происходило «курение» – превращение дерева в уголь в почти бескислородной среде. Углежжение и углежоги веками составляли особую культуру лесного Урала, и даже в наши дни еще можно найти отдельные частные предприятия, занимающиеся изготовлением древесного угля и дымящие на всю округу.

Вдруг густой лес расступался, и за окном проглядывала широкая водная гладь. Через несколько минут поезд выезжал на окраину поселка Верхняя Синячиха и замирал у приземистого, слегка перекошенного деревянного вокзала. Первая остановка, короткая и скорее символическая – ведь сюда куда быстрее можно добраться по автодороге. Над поездом была перекинута заброшенная мачта с несколькими неработающими светофорами, словно отвернувшимися от путей от стыда за утерянный статус.

Когда-то железнодорожную жизнь здесь поддерживал металлургический колосс Верхней Синячихи, который сразу захватывал все внимание после отправления поезда. Яркое пламя над домной металлургического завода и днем, и в сумерках становилось фокальной точкой – тепловоз с почтением огибал обширную территорию предприятия. Затем взгляд перемещался на противоположную сторону, где из монументальных вагонов-ковшей откуда-то сверху сливался пылающий шлак. Свет расплавленной струи разрывал гегемонию ранней зимней темноты, и я машинально прилипал к окну, чтобы подольше провожать взглядом невероятную сцену. Затем вдруг оба пламени исчезали из виду, уступая место всепоглощающей черноте.

Однажды мы стояли на автобусной остановке Верхней Синячихи, и с нами разговорился щуплый паренек в куртке такой же черной, как заводские угольные отвалы. Иван оказался металлургом с завода. Он интригующе описывал красоту домны, подбирая незамысловатые провинциальные эпитеты. Иван явно испытывал к ней особые чувства, которые пытался передать коротким набором слов. Потом он несколько раз предложил на следующий день пройти с ним в домну: мол, там нет заборов – да и все свои. Мы струхнули и вежливо отказались. А теперь нет ни домны, ни Ивана при ней – и очарование выплавки так и осталось миражом, увиденным из окна поезда.

Вдруг поезд выныривал из сосново-шлаковой пустоты и аккуратно пробирался через дворы небольшого квартала синячихинских панелек и больницы. Я сразу отдавался соблазнительным мыслям: «Ах, вот такие бы дворы – да в Москве» – и углублялся в фантазии о преобразовании столицы по образу и подобию Верхней Синячихи. С домной вместо торговых центров, узкоколейным поездом вместо проспектов и большим заводским прудом для вечерних созерцаний. В конце концов, зачем в Москве улица Моховая, если на ней нет болота, торфоразработок и прилагающейся узкоколейки?..

За этими мыслями мы оказывались на станции Угольная (как трибьют старым добрым углежженческим временам) – последней в черте «Большой земли» на АУЖД. Целые семьи выгружались из вагонов на перекур. Кто-то просил сфотографировать себя и написать в журнал «Сельская новь». Я много лет игнорировал эту просьбу, а теперь пишу в эту книгу – что, несомненно, гораздо лучше журнала!

Рядом со станцией шумело большое производство фанеры и второй после домны работодатель Синячихи – завод «Фанком». Сюда прибывали редкие узкоколейные грузовые составы с березовым кругляком и дневной пассажирский поезд из глубин АУЖД. Наш литерный же словно набирался духу перед отбытием из мира автомобилей и супермаркетов, затем давал традиционный гудок, в окне мелькал флажок дежурного по станции, и мы трогались в путь. Наконец-то начиналась самая заманчивая часть узкоколейки!

Угольная – Санкино

Сразу за Синячихой узкоколейка пересекала по путепроводу линию широкой колеи. Обе железные дороги устремлялись в молочный туман, в котором несколько раз в день терялись короткие поезда, состоявшие из тепловоза и пассажирского вагона. Вот только одна из них – просто душевная, но не выдающаяся, а другая – уникальная и притягательная. Спустя несколько секунд над ровной стальной линией широкой колеи в сторону Сосьвы наш поезд оказывался в лесной чаще, вид на которую останется главным визуальным мотивом всего путешествия.

Первые полчаса происходило привыкание к полному отсутствию огней, строений и других признаков населенных пунктов. Но не успевал я погрузиться в сонные грезы, как мерное покачивание прерывалось остановкой у лимонного цвета деревянного вокзальчика в поселке Ельничная. Всего несколько улиц, которые можно было окинуть широким взглядом со станции. С наступлением сумерек в водной глади деревенского пруда отражались последние лучи света уходящего дня. Я провожал взглядом тонкую полоску зарева и слушал размеренный монолог местного владельца «пионерки» (самодельной дрезины), как вдруг умиротворяющую тишину нарушил громкий плеск. Смутный силуэт таинственного пловца породил дискуссию: выдра, ондатра или бобр? Так жил пристанционный пруд большую часть дня, но с приходом вечернего поезда в нем отражались огоньки тепловоза и прыгавшие из вагонных труб искорки от растопленных печей.

После выхода из теплого вагона на морозный уральский воздух особенно ценно было увидеть и почувствовать запах дыма от огня, заботливо поддерживаемого в вагонах проводниками. В это же время происходила бодрая разгрузка продуктов и посылок из почтового и багажных вагонов – основного источника