Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

При операциях с охлаждением тела и остановкой работы сердца нельзя сказать, поврежден ли и насколько поврежден мозг, пока пациент не придет в сознание. Порой неопределенность сохраняется довольно долго.

После серьезной операции на мозге анестезиологи стремятся как можно быстрее привести пациента в чувство. Мучимые неизвестностью, все хотят поскорее узнать, удалось ли избежать значительных повреждений мозга. Случай с Бреттом не стал исключением. Меньше чем через час после того, как были наложены швы, скобы, повязки и Бретт наконец покинул операционную, подачу анестетика приостановили и молодой человек начал приходить в себя. Спец разрешил его родным зайти в послеоперационную палату, после чего и съемочной группе позволили к ним присоединиться. К нашему изумлению, Бретт уже открыл глаза. Он был в сознании и даже мог разговаривать. Поверить в это было почти невозможно.

— Привет, — сказал он при виде меня, все еще плохо ворочая языком после анестезии. — Думаешь, ребята из Великобритании обрадуются, если я передам им привет?

По идее журналисты — собственно, как и врачи, — не должны плакать на рабочем месте. Но разве можно было сдержаться? Благодаря выдающимся хирургическим навыкам Спеца, его нечеловеческому спокойствию в стрессовых ситуациях, изумительной точности операционного микроскопа, ученым и медикам, которые довели до совершенства методику гипотермической асистолии, слаженной работе в операционной, технологическому прогрессу, который даровал нам аппарат искусственного кровообращения, ну и, конечно, огромному баку со льдом, Бретт был убит и воскрешен — перерожден в человека, у которого есть будущее. Спец дал ему возможность стать мужем, чего Бретт так хотел, завести детей, о которых он так мечтал, дожить до старости, на которую так рассчитывал. Бретт сонно улыбался, а по щекам большинства присутствующих текли слезы радости и восхищения. Вот она — медицина во всей красе. Мне оставалось проучиться еще несколько лет, прежде чем стать врачом, но я не могла вообразить более достойную и полезную профессию.

* * *

Спустя десять лет или около того, в самый разгар конфликта между правительством и разгневанными младшими врачами, президент Королевского колледжа врачей Джейн Дакр решила достучаться до нас, запустив в социальных сетях кампанию с хештегом #medicineisbrilliant[14]. Как и многие другие влиятельные фигуры в медицинских кругах, она была поражена тем, сколько злости и разочарования накопилось у молодых врачей. Сначала я восприняла эту ее попытку как наивный самообман человека, который не в курсе, как обстоит ситуация в действительности. Великолепие медицины, равно как и любовь к этой профессии, которые я когда-то считала само собой разумеющимися, давно потускнели из-за нападок со стороны СМИ и грязных политических интриг министра здравоохранения. А напоминание о том, насколько ценилась наша профессия раньше, казалось мне чем-то сродни соли на ране. Но сейчас я думаю, что Джейн Дакр была абсолютно права.

Великолепие медицины как будто потускнело из-за нападок СМИ и грязных политических интриг. Но сложнейшие операции и последние достижения, будоражащие воображение, все еще не дают в нем сомневаться.

С тех пор как я переступила порог медицинской школы, меня не переставали поражать бесконечные возможности современной медицины — удивительная способность человеческого организма справляться с тяжелейшими болезнями; труд ученых и врачей, создающих все новые и новые лекарства; и прежде всего умение человеческого духа возвышаться над любыми невзгодами, демонстрируя стойкость, достойную восхищения. Для меня медицина стала чем-то вроде долгожданной любви всей моей жизни. Опьяняющая, дурманящая голову, она и правда великолепна — ей удалось свести меня с ума.

5

Доброта

Четвертый год учебы был слегка омрачен тем, как часто мне приходилось отлучаться от коек пациентов, чтобы сбегать в туалет: стоявший в палатах запах плохо сочетался с токсикозом первого триместра беременности. По мере того как первенец рос внутри меня, диаграммы развития плода, методично зарисованные мной на занятиях по эмбриологии, одна за другой приобретали более осязаемую форму, вызывая в моей душе неподдельный трепет. С чувством циничного удовлетворения я наблюдала за тем, как мое тело делает все то, что предсказывали учебники по физиологии: лодыжки распухали от избыточной жидкости, а суставы с приближением предполагаемой даты родов становились все более неустойчивыми. Я забеременела первой на нашем потоке и даже на поздних сроках не прекратила, переваливаясь с ноги на ногу, участвовать в утренних обходах палат, готовая в любой момент ответить на ехидный комментарий со стороны кого-нибудь из старших консультантов.

Сколь бы тяжелыми ни были сами роды, они ни в какое сравнение не шли с тем ужасом, который за ними последовал. На следующий день после того, как мне сделали кесарево, я пребывала на седьмом небе от счастья, переполненная любовью к своему сыну, пока внезапно не заметила, что его пеленки как-то странно трясутся. Когда я их развернула, то обнаружила, что крошечные ручки и ножки ритмично содрогаются. У сына случился припадок — генерализованные тонико-клонические судороги, как врачи называют их между собой, — но мой все еще заторможенный после родов мозг не мог сообразить, что происходит. Пока муж бегал за медсестрой, мне чудом хватило ума записать припадок на смартфон. К тому моменту, когда примчалась дежурный педиатр, приступ уже закончился. Когда же она посмотрела видеозапись, то посоветовала сильно не переживать, но не сводить с ребенка глаз на случай, если подобное повторится.

Судорожный приступ у новорожденного может быть симптомом эпилепсии, менингита, гипоксического повреждения мозга, перенесенного при рождении, внутричерепного кровоизлияния или опухоли.

Судорожный приступ у новорожденного может быть симптомом всяких ужасов: эпилепсии, менингита, гипоксического повреждения мозга, перенесенного при рождении, внутричерепного кровоизлияния или опухоли — слишком много кошмарных сценариев для студентки-медика, только что ставшей матерью. От одной мысли обо всем этом меня охватывала дрожь, так что я решила ни о чем не думать и ограничиться рекомендациями педиатра. Не переживать. Не бояться самого страшного. Это может быть всего-навсего одиночный приступ, который ничего не значит. Врачу определенно виднее — по крайней мере, я себя в этом настойчиво убеждала, потому что совершенно не знала, как быть в противном случае.

День прошел без происшествий. Сын поспал, посопел, повздыхал, пососал грудь, и ко мне вернулось прежнее восторженное состояние.