Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

Поразмыслив, педиатр предположила, что, возможно, это и вовсе не был судорожный припадок. Ложная тревога, неверный диагноз. Для нас эти слова стали огромным облегчением — казалось, мы чудом избежали несчастья и теперь могли забирать сына домой. Мы с мужем принялись собираться, недоумевая (и подозреваю, в этом отношении мы не отличались от остальных новоиспеченных родителей), как вообще врачи позволяют двум неопытным людям, не знающим о детях ровным счетом ничего, покинуть больницу с самым настоящим ребенком на руках. Едва Дэйв принес в палату детское автокресло, как внезапно это случилось снова. Даже одеяло не могло скрыть судорог. Второй приступ разыгрался перед аудиторией из трех других мамочек, лежавших в той же палате вместе со своими абсолютно здоровыми малышами.

Собираясь домой после родов, я недоумевала, как врачи позволяют двум неопытным людям, не знающим о детях ровным счетом ничего, покинуть больницу с самым настоящим ребенком на руках.

На этот раз все известные мне факты, все статистические данные, о которых я когда-либо слышала или читала, выветрились из моей головы: мой новорожденный сын, откинув голову назад, дергался и извивался у меня на глазах. Я не могла пошевелиться. Где-то вдалеке раздался звук — сперва неприятный и слабый, но постепенно переросший в крик. Мне потребовалось время, чтобы понять, что кричу я сама.

Детская реанимационная бригада возникла как по волшебству. Медики взяли на себя контроль над ситуацией: стянули одеяльце, приложили к посиневшим губам кислородную маску и принялись размещать всевозможные электроды и трубки, пока мой сын не оказался погребен под всеми этими штуками, призванными не дать ему умереть. Моего малыша стремительно забрали в ОИТН — отделение интенсивной терапии новорожденных, — а я изо всех сил вцепилась в опустевшую детскую кроватку. Я оказалась не готова к тому, насколько неистовой бывает материнская любовь, — мой организм отреагировал на возможную смерть ребенка яростно и жестко. Я не запомнила ни единого слова или прикосновения. Кто-то — наверное, врач, акушерка или медсестра — должно быть, пробовал меня успокоить, но сильнейший страх заглушил слова.

Чуть позже мы с мужем проделали тот же путь, что и реанимационная бригада, изрядно поблуждав по извилистым больничным коридорам, пока наконец не нашли ОИТН. В отделении едва хватало персонала, чтобы уделять внимание постоянно прибывавшим новорожденным, не говоря уже о том, чтобы что-то подсказать растерянным родителям вроде нас. Из-за жгучей боли от шрама после кесарева меня согнуло пополам, и я передвигалась осторожными шаркающими шажками. К тому времени, когда мы все-таки добрались до отделения интенсивной терапии, один из педиатров смазывал спину нашего ребенка дезинфицирующим раствором, чтобы произвести поясничную пункцию, которая подтвердила бы или исключила бактериальный менингит. Сын безудержно кричал, хотя его легкие и были слишком малы, чтобы заглушить гул аппаратуры и голоса персонала.

— Вам лучше этого не видеть, — сказал кто-то тоном, не допускавшим возражений, и нас выпроводили за двери.

Мы остались в комнате ожидания одни — сбитые с толку и напуганные, ожидающие хоть каких-нибудь известий. Я чувствовала себя абсолютно никчемной. Предыдущие сутки я обеспечивала своего сына всем необходимым, но сейчас ничем не могла ему помочь. Чужие руки, чужие люди заботились о нем и принимали решения. Не зная, что происходит с нашим сыном, мы в полной тишине сидели на больничных пластиковых стульях в зеленоватом свете флуоресцентных ламп.

Пока сын лежал в отделении интенсивной терапии, я чувствовала себя абсолютно никчемной. До этого обеспечивала его всем необходимым, а сейчас ничем не могла помочь.

Наконец одна из медсестер отвела нас к прозрачной плексигласовой кроватке, в которой лежал наш сын. Он был идеально запеленат, а от его забинтованного запястья тянулась капельница с антибиотиками. Малыш мирно спал. Педиатры методично прорабатывали все варианты, в точности следуя списку моих самых ужасных кошмаров: назначили лечение от менингита на случай, если наш сын все-таки инфицирован, сделали томограмму, чтобы исключить опухоль головного мозга, а также провели целую череду анализов крови и спинномозговой жидкости, надеясь выявить другие возможные причины судорожных припадков. Нас с мужем заверили, что ребенок в надежных руках, но наш мир все больше погружался во мрак.

Часы посещения в больнице давно закончились. Дэйв помог мне вернуться в палату, после чего отправился в наш пустой дом. Я могу только догадываться, какую ужасную ночь он провел там один — в конце концов, он готовился провести ее вместе с женой и новорожденным сыном. Что касается меня, то я лежала в темноте, отгороженная от остальной палаты шторами, слушала, как три ребенка энергично кричат, жадно сосут грудь, мило посапывают на руках своих мам, и не могла дождаться утра. Внезапно позвонили из ОИТН. У сына больше не было припадков, он очнулся, проголодался, и мне предложили его покормить. Я одолела долгий путь до ОИТН настолько быстро, насколько позволяла прихрамывающая походка, и взяла своего ребенка на руки — он с таким энтузиазмом требовал еды, что мои надежды вновь расцвели.

Утренний обход был в самом разгаре, и, не увидев никого, кто подсказал бы мне, где можно покормить ребенка, я уселась на пластиковый стул в углу палаты и неуклюже дала грудь своему малышу. Внезапно надо мной нависли тени нескольких мужчин.

— Вы в своем уме? — рявкнул один из них. — Этим нельзя здесь заниматься. О чем вы вообще думали? Кто-нибудь, разберитесь с этим.

На лице консультанта, возглавлявшего обход, застыла гримаса отвращения. Огорошенная, я не могла произнести ни слова, чувствуя себя так, будто совершила ужасное преступление, раз посмела наполовину обнажить грудь, да еще где — в больнице! К счастью, какая-то медсестра быстро воздвигла вокруг меня, нарушительницы общественного покоя в ОИТН, переносную ширму. После того, через что мне пришлось пройти за последние сутки, подобное унижение стало для меня перебором. Я вновь ощутила себя никчемной и раздавленной. Медсестра же, которую вполне уместно звали Прешес[15], интуитивно все поняла. Ласковыми движениями она помогла правильно повернуть головку моего сына и вытерла мои слезы. Улыбнувшись, она сжала мою руку и искренне восхитилась:

— Господи, какой же он красивый. Он безупречен. Прекрасен.

Пожалуй, никогда в жизни я ни к кому не испытывала такой благодарности, как в тот миг.

— Вы правда так думаете? Честно?

— Господи, да этот мальчик просто красавец!

Если честно — и позднее даже я это признала, пусть и