Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

провел в больнице. После войны он стал семейным врачом — это было в те дни, когда семейные врачи зачастую служили опорой для всех местных жителей. В детстве я восторгалась рассказом о том, как он вытащил из горящего дома одного из своих пожилых пациентов, хотя пожарная бригада сочла, что входить внутрь слишком опасно. Я с упоением слушала каждое слово.

Раньше студентам-медикам два года преподавали только теорию, прежде чем они будут лечить. Сейчас больше распространена модель, когда студент с первого же дня общается с пациентами и учится применять знания на практике.

Из всех дедушкиных рассказов, которые я могла слушать бесконечно, больше всего мне нравилась история о зеленщике. Дело было сразу после войны. Однажды зеленщик (всем детям которого мой дедушка помог появиться на свет прямо в гостиной) позвал дедушку в подсобку своей лавки.

— У меня есть кое-что для вас, доктор, — сказал он заговорщицким голосом. — Я хочу, чтобы вы отвезли это домой и угостили родных. Первая партия после 1939 года. Порадуйте детей.

Он вручил дедушке большую картонную коробку, завернутую в коричневую бумагу и перетянутую бечевкой.

— Пока не открывайте. Довезите до дома.

Когда дедушка аккуратно развернул коробку на сиденье машины, салон тут же наполнился насыщенным ароматом, исходившим от двух дюжин апельсинов. После стольких голодных лет яркие фрукты казались невероятной экзотикой. Дедушка просидел какое-то время, раздумывая над столь щедрым подарком, а затем пустился в путь, но не домой, а вверх по холму — в местный санаторий для больных туберкулезом детей. В те дни антибиотики только начали появляться, так что единственными способами лечения туберкулеза были покой и свежий воздух — оба одинаково безрезультатные. Большинство юных обитателей санатория были бледными и тощими, как скелет, — с каждым днем они неумолимо чахли.

— Доктор Рендалл! — поприветствовала его медсестра. — Заходите, заходите.

— Я на минутку, сестра, — сказал он, протягивая ей коробку. — Меня просто попросили завезти кое-что для детей. Держите. Надеюсь, им понравится.

В 1940-е годы антибиотики только начали появляться, и единственными способами лечения туберкулеза были покой и свежий воздух — оба одинаково безрезультатные.

Теперь же дедушка сам оказался в медицинском учреждении — в одной из палат районной больницы. Когда мы с ним попрощались в тот день, он был слаб, но в остальном чувствовал себя неплохо; ему поставили капельницу со смесью препаратов для больного сердца. Ночью, подобно большинству мужчин за девяносто, он проснулся из-за необходимости помочиться. На часах было три утра. Хотя кровать и находилась в считаных метрах от туалета, дедушка прекрасно понимал, что в его годы, да еще и в ослабленном болезнью состоянии, попытка преодолеть это расстояние без посторонней помощи чревата серьезной опасностью. Он рисковал падением, которое мог и не пережить. Дедушка был не из тех, кто привык просить кого-то о помощи, и тем не менее он нажал расположенную рядом с кроватью кнопку, чтобы вызвать медсестру на подмогу. Никого. Он нажал повторно, потом еще и еще, но никто так и не появился. В вечном полумраке больницы — с нескончаемым пиканьем отсоединенных капельниц и завываниями автоматических тонометров — свободную медсестру днем с огнем не сыщешь. Персоналу было не до старика, которому хотелось пописать. Время тянулось издевательски медленно.

Пациенту в ночном полумраке больницы — с нескончаемым пиканьем отсоединенных капельниц и завываниями автоматических тонометров — свободную медсестру днем с огнем не сыскать.

К пяти утра вопрос встал ребром. Дедушка мог либо поддаться настоятельному требованию разрывающегося мочевого пузыря и сходить под себя, либо попытаться самостоятельно доковылять до туалета. Потенциальная катастрофа против гарантированного унижения. Упасть на больничный линолеум или провести остаток ночи в собственной холодной моче. Я так и представляю, как дедушка — бывший врач НСЗ и поистине невероятный человек — осторожно присаживается в полумраке на край матраса. Схватившись за кровать для дополнительной опоры, он принимает устойчивое положение, а затем неуклюже встает. Вытянутая нога, первый неловкий шаг, а затем падение, удар головой о пол, следом штатив капельницы рушится прямо на него. Неизвестно, как долго он пролежал на полу в полубессознательном состоянии, но когда его сын — мой отец — вошел в палату на следующий день, то обнаружил, что дедушка весь в синяках и испытывает сильную боль, а его левая рукой беспомощно повисла из-за паралича.

Самый ужасный кошмар любого врача: когда родственник пациента — сам явно врач — задает лаконичные вопросы, которые касаются ненадлежащего лечения близкого человека.

Ординатор, проводивший утренний обход, столкнулся с самым ужасным кошмаром любого врача, когда родственник пациента — сам явно врач — задает лаконичные вопросы, которые касаются ненадлежащего лечения близкого человека.

Кто проводил неврологический осмотр после падения моего отца и что в результате обнаружилось?

Никто, как оказалось, не удосужился этого сделать.

— Что ж, мой собственный осмотр, который я провел только что, указывает на паралич левой верхней конечности и крупную затылочную гематому. Подозреваю, что у моего отца со вчерашнего утра сломана шея.

Последовала мучительно долгая пауза.

— Неужели никто из ваших коллег не подумал о том, чтобы осмотреть его или сделать снимок шеи? Даже ваш консультант?

Поспешно организованная томография подтвердила, что у дедушки и правда сломан один из шейных позвонков. Он продержался еще два дня, которые провел в нелепом шейном корсете из пенопласта, прежде чем умереть посреди ночи в больничной палате.

* * *

В день, когда дедушка умер, действия моего отца не имели для меня никакого клинического смысла, поскольку к тому времени я освоила исключительно теоретические основы медицины. Я понимала лишь, что дедушка умер ужасной смертью по чьей-то непростительной халатности. И по сей день, стоит мне представить, как кто угодно — не говоря уже о человеке, которого я люблю, — подвергается подобному унижению, как у меня все сжимается внутри.

Я была убеждена, что никто целенаправленно не намеревался проявлять к моему дедушке недоброжелательность. И тем не менее персонал, дежуривший ночью в больнице и не ответивший на вызов — из-за кажущегося безразличия, — косвенно спровоцировал мучения, унижение, а затем и травму, которая в итоге