Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

не почувствовал боли, будет гораздо проще. Как бы парадоксально это ни звучало, но, чтобы быть доброй, требовалось проявлять безжалостность. Протыкая кожу иглой, я продолжала ласково разговаривать с пациентами и успокаивать их, однако внутренне целиком фокусировалась на своих действиях и совершенно ничего не чувствовала. Такой подход неизменно срабатывал. Я стала хладнокровной, но при этом умелой, тем самым избавив пациентов от страданий, связанных с неуклюжими действиями пусть и доброго, но неумелого врача. Примечательно, что в нашей больнице только дети имели автоматическое право на каплю анестезирующего крема, благодаря которому ткани вокруг места, куда вводилась канюля, немели. Но это делалось скорее из практических побуждений, чем вследствие доброты, потому что безудержно вопящие малыши — самые проблемные пациенты, на которых уходит больше всего времени. От всех остальных ожидалось, что они смогут перетерпеть несколько секунд боли. Впрочем, для пациентов, принадлежащих к невезучему меньшинству с труднодоступными венами, эти секунды могут растянуться на добрые полчаса (если не больше) болезненных попыток вставить канюлю. И я никогда не задумывалась, почему, зная, что у пациента «плохие» вены, мы предварительно не обрабатываем ему руку местным анестетиком, чтобы уберечь от ненужных мучений.

На самом деле в медицинской школе никто и не заикался о том, что сведение к минимуму причиняемой пациентам боли должно быть неотъемлемым компонентом образцового медицинского ухода. И точно так же никто не предлагал нам задуматься над тем, когда причиняемая боль оправданна, а когда становится проявлением жестокости. Мне припоминается один из пациентов хирургического отделения, у которого развился тяжелый сепсис: его организм поразила бактериальная инфекция. Было не совсем понятно, где притаился источник микробов, и меня попросили провести пальцевое исследование прямой кишки, чтобы проверить, не воспалена ли предстательная железа. Проделав это с максимальной осторожностью, я заключила, что железа не воспалена. Но, когда консультант повторил следом ту же процедуру, пациент аж подскочил в кровати, завыв от боли. Очевидно, простата болезненно реагировала на прикосновение, что свидетельствовало о ее воспалении. Чересчур бережные действия — которые стали следствием нежелания причинить пациенту дискомфорт — не дали мне поставить верный диагноз. Стремясь быть доброй, я чуть не подвела пациента.

Вне всякого сомнения, эффективная медицина подразумевает определенную степень отстраненности, однако в душу мою закралось опасение, что мучения пациентов в отделении экстренной хирургии могут превратиться для нас в белый шум — постоянный отвлекающий фон, на который мы тем не менее научились не обращать внимания. Дело в том, что врачей в ОЭХ вечно не хватало. Мы, интерны, едва находили время, чтобы собраться с мыслями. Примерно за сотней стационарных пациентов должны были присматривать четверо младших врачей, но из-за больничных, ночных дежурств и ежегодных отпусков нас редко когда было больше трех, а частенько мы и вовсе оставались вдвоем.

В медшколе никто не предлагал нам задуматься: когда причиняемая боль оправданна, а когда она проявление жестокости. Нежелание причинить дискомфорт может избавить от страданий, но может и помешать поставить диагноз.

Что касается хирургов-стажеров, разместившихся на одну ступень выше нас в больничной иерархии, то их тоже отчаянно не хватало. Им приходилось принимать новых пациентов (обычно в одиночку), помогать младшим врачам, да еще и ассистировать в операционной, где, собственно, и проходила их стажировка. А хирурги-ординаторы и дежурные хирурги-консультанты, в свою очередь стоявшие над ними, чаще всего не заглядывали в палаты к пациентам, но не потому, что им настолько не нравилось покидать отделение для амбулаторных больных или операционную, а из-за того, что они физически не могли этого сделать. Дежурный консультант нередко выглядел до предела перегруженным и обозленным: в конце концов, он один отвечал более чем за сотню тяжелобольных пациентов и должен был обойти их всех за то время, пока в операционной вводили общий наркоз первому пациенту. Если он не успевал вовремя добраться до операционной, то всей хирургической бригаде, состоящей зачастую более чем из десяти человек, равно как и пациенту, приходилось его ждать.

Короче, на всех уровнях больничной иерархии система — прежде всего из-за постоянной нехватки свободных коек, а также загруженности операционных — все сильнее мешала нам проявлять доброту и подталкивала к бессердечности. Наверное, так все и начиналось в Мид-Стафф.

Чтобы справляться с огромным количеством пациентов, многие из которых были в весьма тяжелом состоянии, мы, интерны, вкалывали без перерывов с момента прихода на работу и до конца смены — а потом еще несколько часов сверхурочно, вместо того чтобы ехать домой. Таким образом, начиная смену в семь утра, мы зачастую не приседали до десяти или одиннадцати вечера. Стоит ли говорить, что при мысли о том, сколько усилий понадобится, чтобы пережить еще один день в больнице, на меня нередко накатывал страх.

Дежурный консультант один отвечал более чем за сотню тяжелобольных пациентов и должен был обойти их всех за то время, пока в операционной вводили общий наркоз первому пациенту.

— Хей-хо, — говорила моя подруга, когда мы переодевались в больничные халаты ранним утром. — Как насчет шестнадцати часов истязаний?

Мы грустно смеялись над этой фразой: она — пусть и казалась неуместной — очень точно отражала ощущение физического насилия над собой, неизбежно возникающего на работе, которая не оставляет времени на то, чтобы поесть, попить и даже сходить в туалет. Я как-то установила рекорд отделения: не менее пяти вызовов от медсестер за одну так и неудавшуюся попытку помочиться. Стоит ли упоминать, что до нашего недовольства никому не было дела. Консультанты, словно мантру, повторяли, что, когда они сами были младшими врачами, то все было гораздо хуже; мы, мол, даже не понимаем, насколько нам повезло, что не приходится работать по 120 часов в неделю, как прежде.

У младших врачей постоянно ощущение физического насилия над собой, неизбежно возникающее на работе, которая не оставляет времени на то, чтобы поесть, попить и даже сходить в туалет.

Может, и так, но в те времена хотя бы существовали настоящие врачебные команды — так называемые хирургические бригады, традиционно возглавляемые консультантом, который руководил одними и теми же младшими врачами на протяжении шести месяцев и более. Мы же были всего-навсего сменными рабочими — единицами в ведомости, которые требовалось распределить по ночным и дневным дежурствам.