Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

Мы считались взаимозаменяемыми и с точки зрения системы чуть ли не такими же безликими, как и пациенты. Никто нас не знал, не говоря уже о том, чтобы выстраивать с нами серьезные отношения. Предоставленные по большей части самим себе, мы носились сломя голову, чтобы справиться со все прибавляющимися поручениями. Мы еще могли кое-как проработать пятнадцать часов без перерыва, но когда конец нашего «обычного» рабочего дня начинал приближаться к полуночи, рассудок неизбежно затуманивался. Порой к концу смены я настолько плохо соображала от усталости, что с трудом произносила собственное имя. Как в таком состоянии отвечать за жизнь пациентов? Казалось, мы ходим по лезвию ножа, и в любой момент может случиться нечто непоправимое. Тем не менее, сколько бы мы ни предупреждали консультантов, они пропускали наши слова мимо ушей. Никто из врачей, находившихся выше нас в больничной иерархии, в жизни не признался бы в нехватке персонала. Вместо этого в воздухе повисла невысказанная, но подразумеваемая критика: мол, мы сами виноваты в том, что нам приходится работать сверхурочно, поскольку не способны справляться со своими обязанностями достаточно эффективно.

Порой к концу смены я настолько плохо соображала от усталости, что с трудом произносила собственное имя. Как в таком состоянии отвечать за жизнь пациентов?

Мне хотелось проявлять заботу к пациентам, правда. Порой единственное, что придавало моему рабочему дню хоть какой-то смысл, — это несколько минут, потраченные на разговор с кем-нибудь из пациентов, краткий миг спокойствия посреди неуправляемой бури. Только вот за все то время, что я выкраивала на человеческий контакт с пациентами, мне приходилось платить горькую цену, особенно когда из-за отсутствия напарника я была вынуждена работать за двоих. Ежедневно я возвращалась домой спустя много часов после того, как мой малыш засыпал в своей кроватке. Помню, как однажды субботним утром после очередной «сорокачасовой» рабочей недели, которая в итоге обернулась семидесятичасовой, я без сил сидела на полу с сыном на руках — слишком уставшая, чтобы отвечать на его радостное мурлыкание. Эти дополнительные тридцать часов, как всегда, остались неоплаченными и никем не замеченными. А ведь неделя за неделей усталость накапливается, и проявлять сострадание оказывается все сложнее. Если бы я была до конца честной с собой, то, читая свидетельские показания персонала Мид-Стафф, нашла бы немало схожего и со своей повседневной работой.

Порой единственное, что придавало моему рабочему дню хоть какой-то смысл, — это несколько минут, потраченные на разговор с кем-нибудь из пациентов, краткий миг спокойствия посреди неуправляемой бури.

В каком-то смысле ничто из этого не имело значения. Очень многие люди усердно трудятся, получая за это гораздо меньше денег, чем врачи. А многие профессии и вовсе не предполагают наличия смысла или проявлений самостоятельности, тогда как — если все складывается хорошо — главной наградой для врачей является чувство, что ты оставил след в жизни другого человека, помог ему в ситуации, когда это было по-настоящему важно. Я не пыталась добиться чьего бы то ни было понимания или жалости. Я просто боялась, что если продолжу работать в таком сумасшедшем темпе, то рискую потерять качество, которое изначально и привело меня в медицину, — умение сострадать. Или сломаюсь.

7

Кровоизлияние

Я никак не могла решить, хватит ли у меня сил, чтобы казнить своего компаньона. Ночка выдалась длинная. Обычно во время ночных дежурств я с особым наслаждением давила тараканов, заполонивших коридоры больницы. В конце концов, борьба с паразитами — всеобщая обязанность. Но на часах было почти восемь утра, моя смена практически закончилась, и я чувствовала себя ходячим мертвецом, слишком измотанным, чтобы получить хоть какое-то удовольствие от отправки вредителя в его тараканий рай.

Согласно исследованиям, после изнурительной ночной смены умственная деятельность врача затормаживается от усталости сильнее, чем от употребления спиртного в количестве, превышающем разрешенный для вождения машины предел. Таким образом, если вам не посчастливится попасть в больницу в неподходящий момент, вы рискуете оказаться в руках человека, который все равно что пьян. Однако тем утром я чувствовала себя не просто выпившей. Я чувствовала себя так, словно полностью одетая лежала ничком на полу спальни, пуская слюну на ковер, после того как всю ночь проплясала до потери пульса и теперь устала настолько, что не могла даже оторвать тело на полтора метра от пола, чтобы добраться до постели. Я все еще ставила одну ногу перед другой, упрямо двигаясь в сторону очередной палаты, куда меня вызвали, но мои ноги, казалось, существовали отдельно от остального тела.

Не то чтобы за всю смену не произошло ничего забавного. Например, в начале смены, когда я заполняла медкарту в отделении неотложной помощи, Кэтрин, моей любимой медсестре, — чрезвычайно способной и острой на язык молодой особе из Белфаста с самым сильным ольстерским акцентом, какой я когда-либо встречала, — довелось объясняться с тугоухим пациентом, которому было уже за девяносто. Скрытый от меня дешевыми хлопчатобумажными занавесками, он все сильнее раздражался.

— Что? — недовольно прокричал он. — Что вы говорите? Говорите громче, барышня, я вас не слышу.

Она попыталась снова, повысив голос:

— Хотите ли вы, чтобы я дала вам лекарства от боли, мистер Роджерс? От боли.

— Что? Что вы говорите? — взвизгнул мистер Роджерс, окончательно взбешенный. — Говори громче, женщина!

— Боль, мистер Роджерс! Вам ведь больно? — закричала Кэтрин, которая никогда не оставалась в долгу. — Может, вам принести что-нибудь, чтобы не было больно?

— Что? — взорвался мистер Роджерс. — Порно? Вы мне хотите сказать, что теперь в НСЗ есть порно? В долбаной НСЗ? Да что вы за медсестра такая?

— Нет, мистер Роджерс! Не порно. Больно. Вам ведь больно? Вам нужно обезболивающее?

Все еще полная сил и энтузиазма, на этом я их оставила, радуясь тому, что мистер Роджерс не слышал моего непрофессионального хихиканья, когда я направлялась к двери.

И вот теперь, когда конец беспощадного ночного дежурства в отделении экстренной хирургии — слишком много дел, слишком много тяжелых пациентов, работа за двоих — был уже так близок, я допустила роковую ошибку, раньше времени размечтавшись об отдыхе. Кофе, сэндвичи с беконом, долгий горячий душ — у меня будто начались галлюцинации. Я почти чувствовала, как мои конечности погружаются в блаженный сон. Типичная ошибка новичка. За подобными сладостными мыслями всегда следует наказание в виде какого-нибудь ужасного неотложного случая.