Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

стать врачом, который в лучшем случае закрывает глаза на чужие страдания, а в худшем — причиняет их? Сэр Фрэнсис перечислил множество причин этого кошмара. И в частности, упомянул некое подобие армейской дедовщины, когда младший персонал боится открыть рот, а даже если и осмеливается, остается неуслышанным. То, что я сама всего несколькими часами ранее не решилась публично возразить начальнику, — яркий пример такого поведения. А что, если бы и в нашем отделении медработники бесчеловечно относились к пациентам? Рискнула бы я встать на их защиту или же молча последовала бы примеру коллег?

В ходе расследования один из младших врачей дал показания, отозвавшиеся во мне гулким болезненным эхом. Он описал, какой шок испытал, когда перешел в Мид-Стафф из другой больницы и стал свидетелем ужасающего медицинского ухода, который его коллеги — врачи и медсестры из отделения неотложной помощи — считали совершенно нормальным:

«Думаю, это был очень медленный процесс. Ситуация ухудшалась настолько постепенно, что сотрудники больницы не отдавали себя отчета в том, как далеко они отошли от приемлемых стандартов медицинского ухода. И я не думаю, что кто-либо из них позволил бы подобному случиться, если бы изменения произошли за один день. Думаю, персонал встретил бы такие перемены в штыки. Но они были постепенными, и никто не замечал недопустимости происходящего» [9].

Я вспомнила о случае, который произошел в нашем отделении за несколько недель до того. Отделение экстренной хирургии (ОЭХ) всегда славилось быстрой сменой пациентов. Тех, кому в кратчайшие сроки не назначали операцию, обычно выпроваживали оттуда настолько быстро, насколько хирург мог это организовать. Болезненность и слабость не считались вескими аргументами. Если пациент был недостаточно здоров, чтобы выписать его домой, то в распоряжении хирурга имелась тысяча способов переложить его на плечи представителей менее упертых специальностей. А поскольку наименьшее сопротивление, как правило, оказывали врачи неотложной помощи, их отделение чаще всего и становилось «свалкой» для таких больных.

Этот стереотип о хирургах, конечно, не учитывает того, что сама система вынуждает их стремительно избавляться от пациентов. Одна из главных причин, по которым в ОЭХ стараются как можно скорее передать своих пациентов кому-нибудь другому, заключается в том, что если этого не сделать, то не получится принимать новых пациентов, нуждающихся в срочной операции. Как результат, последним приходится ожидать своей очереди в отделении неотложной помощи, где условия нельзя называть удовлетворительными. Либо — что, пожалуй, еще хуже — их отправляют в другие отделения, где им не могут обеспечить необходимый медицинский уход, да еще и встречи с хирургом-консультантом там надо ждать значительно дольше. Таким образом, палаты в ОЭХ на вес золота, и их следует как можно быстрее освобождать для пациентов, отчаянно нуждающихся в операции, которую только сотрудники этого отделения — хирурги — способны провести.

Отделение экстренной хирургии всегда славилось быстрой сменой пациентов. Тех, кому в кратчайшие сроки не назначали операцию, обычно выпроваживали оттуда настолько быстро, насколько хирург мог это организовать.

И тем не менее, даже с учетом всех этих нюансов один утренний обход выдался особенно неприятным. Накануне вечером я приняла в ОЭХ пожилого мужчину, жаловавшегося на невыносимые боли в животе. Мистера Скиптона привезли на скорой и тут же отправили на компьютерную томографию. Измученный, изможденный и напуганный, он попросил меня не оставлять его одного, даже когда санитары повезли каталку по коридору.

Наутро, перед тем как впервые встретиться с этим пациентом, старший врач изучил сделанный снимок. Все столпились вокруг компьютерного монитора за сестринским постом.

— Что ж, — сказал хирург, выдержав небольшую паузу. — Дела у него хреновые.

Хотя на снимке и правда не было ничего хорошего, я все равно вздрогнула от излишней прямоты хирурга. Боль вызывала огромная опухоль, которая уже закупорила кишечник и агрессивно атаковала остальную брюшную полость. Печень была изъедена метастазами. Поскольку пациенту стукнуло девяносто три, об агрессивном лечении злокачественного образования не могло быть и речи.

Питательные вещества и жидкость в организм мистера Скиптона теперь поступали через подключенную к руке капельницу и вставленную в нос трубку. Когда мой начальник, которому не терпелось поскорее отправиться в операционную, подошел к пациенту, тот испуганно уставился на него. Я поспешно задернула шторку. Не удосужившись толком представиться и не глядя на пациента, он сообщил, что у того смертельная болезнь в терминальной стадии, а затем, почти не понизив голоса, добавил:

— Вызовите к нему медсестру паллиативной помощи.

А ведь «ему» так никто и не сказал, что у него рак.

На лице мистера Скиптона отразилась паника, и я помню, как поймала взгляд стоявшей рядом со мной медсестры, которая поежилась от услышанного. Чтобы загладить нанесенный ущерб, понадобилось бы много времени, а консультант уже направился к следующему пациенту, продолжая утренний обход. На решительные действия оставались считаные секунды. Я могла остаться у кровати мистера Скиптона, пусть и заслужила бы тем самым гнев консультанта. Но, к собственному стыду, я покорно засеменила за своим начальником, оставив расхлебывать эту кашу кому-то другому.

Однажды у пациента диагностировали рак в терминальной стадии. Не удосужившись толком представиться и не глядя на пациента, старший врач сообщил о том, что тот скоро умрет, и ушел, даже не назвав диагноз.

Единственным отличием между ситуацией в Стаффордширской больнице и этой историей было отсутствие родственников, например жены, которая несколько лет спустя, роняя горькие слезы, могла бы поведать бесстрастной проверяющей комиссии об отсутствии сострадания у врачей, в то время как притаившаяся в углу стенографистка скрупулезно фиксировала бы каждое слово. Я могла бы объяснить свое бездействие тем, что находилась в самом низу «пищевой цепочки», — я была самым младшим и, как следствие, наименее влиятельным из всех врачей. Но факт остается фактом: я знала, что мы вели себя неправильно, и ничего с этим не сделала. Мы все были соучастниками, и я не исключение. Так чем же тогда мы отличались, чем были лучше персонала, который допустил все эти ужасы в Мид-Стафф, пусть и не принимал в них активного участия? Неужели мы — молодые врачи, работающие в НСЗ, — все равно что лягушки, которых можно сварить заживо, если подогревать воду постепенно? Неужели при виде недопустимых проявлений жестокости мы даже не квакнем?

Проблема в том, что мне сложно было объективно ответить на этот вопрос, так как я уже слабо представляла себе, что можно считать