Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

как внушить нам значимость того, чем мы собирались заняться. Перед нами лежали люди — такие же, как и мы, — которые завещали нам свои тела, и он хотел, чтобы мы относились к ним с уважением. К моему огромному облегчению, легкомысленные розыгрыши остались далеко в прошлом.

Каждый кусочек забальзамированной плоти после урока анатомии сохранялся, и в конце учебного года состоялась церковная служба по упокоению людей, завещавших тело науке. Это внушало значимость человеческой жизни.

Мы разделились на небольшие группы, каждой из которых достался свой стол с трупом. Первым делом мы надели тонкие резиновые перчатки и сняли с тела «саван» — формальдегидом запахло сильнее. Следующие шесть месяцев этот труп будет «нашим». Серая кожа, закрытые глаза, скривленный в вечной гримасе рот — мне было проще воспринимать лежавшее передо мной тело как нечто неодушевленное, а не как человека, и я поспешно вызвалась сделать первый разрез. Думаю, мне хотелось как можно скорее сломать это табу. Итак, я начала резать. Забальзамированная плоть напоминала по консистенции холодный воск. Никакой эластичности. Ткани резались так, словно это был замороженный пармезан. То, что в любых других обстоятельствах расценили бы как уголовное преступление — надругательство над трупом, — стало нашим ритуалом, который мы проводили дважды в неделю.

Уже в те первые дни я поняла, что если не смотреть в лицо и стараться не думать о трупе как о когда-то жившем человеке, то можно запросто преодолеть инстинктивное желание отпрянуть. Если действовать без промедления, то никаких умственных усилий не требуется. По мере практики я научилась абстрагироваться, и уже через пару занятий полюбила препарировать трупы.

Серая кожа, закрытые глаза, скривленный в вечной гримасе рот — на анатомии мне было проще воспринимать лежавшее передо мной тело как нечто неодушевленное.

Физические манипуляции с человеческим телом были только началом. Изучение анатомии, как оказалось, включало элементы лингвистики и картографии. Медленно, но уверенно я начала называть на латыни каждую кость, нерв и мышцу человеческого тела, с любовью составляя карту того, что когда-то было для меня неизведанной территорией. Anconeus, brachialis, lunate, triquetrum…[16] Этот новый язык, которым я все искуснее овладевала, казался настолько же экзотичным, насколько и красивым.

Иногда, лежа на диване поздно ночью и повторяя анатомию, я делала небольшое движение — поворачивала в сторону голову или сгибала большой палец — и перечисляла термины, которые описывали замысловатый механизм, обеспечивающий это нехитрое на первый взгляд действие. Так, например, в простом сгибании и разгибании мизинца руки участвуют разгибатель мизинца, латеральный надмыщелок плечевой кости, пятый пястно-фаланговый сустав и задний межкостный нерв предплечья. То, что я могла мысленно представить и назвать каждый задействованный элемент, словно причисляло меня к закрытому сообществу, в котором не место обычным людям. Мой парень неоднократно ловил меня на том, что я напряженно всматривалась в сухожилие его руки или в вены на его шее; он прекрасно понимал, что в этом взгляде не было ни тени вожделения — лишь желание представить скрывающуюся за кожей плоть. Тогда это вовсе не казалось мне чем-то странным, но сейчас я понимаю, насколько мне повезло, что мы с ним все-таки поженились.

В простом, казалось бы, сгибании и разгибании мизинца руки участвуют разгибатель мизинца, латеральный надмыщелок плечевой кости, пятый пястно-фаланговый сустав и задний межкостный нерв предплечья.

Мое отношение к человеческому телу сильно изменилось после того, как я собственноручно его разрезала. Прежде я воспринимала чужие тела, помимо прочего, как объект желания, источник красоты, а также — если задуматься о том, на что способны обычные объятья, — безграничного утешения. Теперь же они стали для меня таинственными письменами, скрывающими в себе смысл, который нужно расшифровать. За приветственной улыбкой я видела risorius[17] и zygomaticus major и minor[18], которые приподнимали уголки губ, чтобы лицо приняло дружелюбное выражение. А классический перекос лица, наблюдающийся при инсульте, говорил мне о том, что у человека поврежден седьмой черепной нерв, контролирующий эти мышцы.

Если раньше человеческое тело могло быть для меня объектом желания, источником красоты или утешения в виде объятий, то после первого разреза они стали таинственными письменами, смысл которых надо разгадать.

Без всякого сомнения, за шесть месяцев, проведенных в секционном зале, мне пришлось заплатить потерей невинности. Живое человеческое тело по-прежнему оставалось для меня красивым и желанным, но и после смерти оно уже не могло оттолкнуть меня. В первую же очередь, вскрывая трупы, я научилась главному умению любого врача — умению дистанцироваться, отстраняться от пациентов. Обретенные стойкость и невозмутимость ничуть меня не беспокоили — наоборот, подобная закалка была мне по душе. Я не могла себе представить, как врач может быть брезгливым.

6

Бессердечность

В былые времена первые несколько лет в медицинских школах были посвящены исчерпывающему изучению анатомии, биохимии и физиологии, и только после этого студентов пускали в палаты к пациентам. Сегодня же распространена такая модель обучения, при которой студенты с первых дней имеют дело с пациентами, параллельно приобретая необходимые знания: так они привыкают к повседневной работе врача и сразу получают возможность совместить теорию и практику. Лишь немногие университеты предпочитают устаревшую модель, и, будучи убежденным консерватором, я выбрала одну из немногочисленных традиционных медицинских школ, в которых после двух лет полного погружения в теорию следовало три года практики в больнице. Мне хотелось, чтобы у меня за поясом был серьезный запас академических знаний к тому моменту, когда я непосредственно займусь пациентами. В результате к началу трехлетней практики я почти ничего не знала о прикладной стороне медицины.

Приблизительно тогда же моего дедушку, в прошлом тоже медика, увезли в больницу на скорой: он упал в обморок из-за нарушения сердечного ритма. Ему уже стукнуло девяносто два, и он работал врачом еще до появления НСЗ. Вторую мировую войну он провел в Северной Атлантике на эсминце Королевских ВМС, охранявшем путь, по которому из Америки и Великобританию доставляли продовольствие и боеприпасы. Военная выправка осталась при дедушке вплоть до его последних дней, которые он