Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

Гастон только вышел из медчасти после крестин вместе со всеми. Парни Осеева перехватили лягушатника у крыльца и на голубом глазу объяснили: его сиятельство затеял парники к весне, детишкам на редиску, чтобы цинги не было. Дело хозяйственное, дело нужное. Француз выслушал, пожал плечами, сказал что-то не очень приятное насчёт русских, которые строят парники зимой, и пошел в столовую. Празднество только начиналось.

Наличие навоза на лесопилке Гастона совершенно не тревожило. Он же не знал правды. Ее от француза до последнего скрывали.

Теперь, когда все расслабились и разбрелись, лягушатник выскользнул на улицу, пошёл проведать свой обожаемый танк и узрел то, что повергло его в шок.

Он медленно повернул голову, нашёл меня взглядом в толпе.

— Князь, — произнёс танкист очень спокойно.

Вот это спокойствие мне сразу не понравилось. Особенно после вопля, напугавшего всю лесопилку.

— Гастон… — Я сделал шаг вперёд.

— Князь, хочу задать один вопрос. Всего один. — Он ткнул пальцем в раскрытые двери вагона и произнёс трагичным голосом: — Кто-нибудь объяснит, какого дьявола моя колесница победы стоит в дерьме?

Глава 9

Проснулся я поздно. Часов в восемь, что для меня в последнее время почти неприличная роскошь.

Полежал несколько минут, прислушиваясь к себе. Азарта, который вчера утром гонял меня по лесопилке, не осталось. Он ушёл вместе с угрозой. Теперь в башке поселилась спокойная, деловая пустота — то самое состояние, когда старая сделка закрыта, а новую ещё не начал.

Опасное состояние, между прочим. Расслабляет.

Умылся, оделся, спустился вниз.

В конторе меня уже ждали. Шестеро членов «совета директоров», при полном параде и с готовыми докладами. Селиванов приволок свои обожаемые учётные книги, Бессонов — какой-то журнал в клеёнчатой обложке. Этот, похоже, заразился от управляющего и тоже начал что-то записывать. Я с ними чокнусь от канцелярщины.

Корф стоял у окна, заложив руки за спину. Михаил устроился на стуле, Лебедев замер возле печки, грел руки. Осеев занял табурет у двери.

Кстати, о Михаиле.

Казалось бы, звать на совещание человека, которого подозреваешь в стукачестве, — глупость несусветная. На самом деле всё ровно наоборот. Отстрани я грузина от планёрок, и он на второй день поймёт, что раскрыт. А мне пока такое не надо.

Есть и второе соображение, более практичное. Пока Манджгаладзе сидит за общим столом, я точно знаю, что именно он услышал. Слово в слово, до последней запятой. И если какая-нибудь из этих запятых вдруг всплывёт у губернатора, вопрос закроется окончательно.

Ну и третье. Я до сих пор не уверен, что грузин виноват. Кафе на Китайской, чернявый господин, плоский свёрток — всё это выглядит паршиво, но доказательств нет. А человека, которого не поймал за руку, обвинять нельзя. Да и не услышит Манджгаладзе на совещании ничего суперсекретного.

О том, что утром у нас будет планёрка, я сообщил «штабу» ещё вечером, перед тем как все разошлись по своим комнатам. Только Шаховской велел отдыхать, она за минувший день с крестинами устала сильнее прочих.

Прошёл к столу, занял головное место.

— Садитесь, господа.

Подождал, пока все утолкутся, займут свои места. Благо в офисе помимо трёх столов ещё до чёрта табуреток.

— Начнём с хозяйства, — повернулся к Селиванову. — Пётр Иванович, докладывай.

Он кашлянул, плюхнул на столешницу свои талмуды.

— Значится так, ваше сиятельство. Всё, что вчера в тоннель снесли, ночью подняли обратно. Оружие в чулан под лестницей, продукт Семён Андреевич на склад принял…

— Не принял, — немедленно встрял Бессонов. — Ничего я не принял. Вы мне выбора не оставили. Восемь бочонков из-под масла, Павел Александрович. Продукт сутки провёл в дубе. Су-тки. Вы понимаете, что это значит?

— Что он испортился? — уточнил я с сомнением, ибо с трудом представляю, как можно испортить водку.

— Испортился⁈ — Профессор, который только уселся на стул, моментально вскочил на ноги. — Он приобрёл посторонний тон! Оттенок! Я гнал сортировку двойной очистки, а получил на выходе нечто, отдающее бочкой! Я вас предупреждал, между прочим. Слово в слово предупреждал: дуба нахватается. Девятнадцать вёдер теперь никуда не годятся! Было бы двадцать два, если бы вы у меня три ведра не отняли на приманку вашим китайцам. Которые их, кстати, даже нюхать не стали.

Я откинулся на спинку кресла. Подумал пару секунд. Решение пришло само собой.

— Пётр Иванович, — позвал управляющего. — С Ковальским что? Вчера было не до того, забыл спросить.

Селиванов сразу посерьёзнел.

— Так утречком, как вы велели, отправил к нему Еремея с запиской. Мол, отгрузка сдвигается на один день, в доме крестины. Ерёма говорит, поляк записку прочёл, кивнул и сказал одно слово. «Хорошо».

— И всё? — уточнил я.

— И всё, ваше сиятельство.

Значит, не хорошо, а плохо, как и думал. Ковальский любит точность, а тут задержка с поставкой. Его короткий ответ означает одно — поляк поставил галочку для себя.

— Семён Андреевич, — я повернулся к профессору. — Ваши девятнадцать вёдер. Разлейте их в штофы, укупорьте и уложите отдельно. Сегодня повезём вместе с партией.

— Продавать испорченный товар я вам не позволю, — насупился Бессонов. — Хоть режьте.

— А мы его продавать и не будем.

— То есть? — брови химика поползли вверх.

— Подарим.

— Как это — подарим? — осторожно переспросил управляющий, для которого такое расточительство подобно смерти. — Девятнадцать вёдер? Ваше сиятельство, это ж какие деньжища на ветер.

— Не на ветер, Пётр. Мы задержали первую поставку. Ковальский этого не забудет. Значит, извиняться надо не словами, потому что слова ничего не стоят. Приезжаем, отдаём двадцать вёдер по договору, забираем половину серебром и вексель, всё как условились. А потом выгружаем ещё девятнадцать. И говорим: это, Юзеф Богданович, за беспокойство. Денег не берём.

— Но там же дуб! — снова вскинулся Бессонов.

— И чёрт с ним, — усмехнулся я. — Только мы не расскажем, откуда он взялся. Объявим, мол, особая выдержка. Эксперимент. И дальше поляк сам решит, что с этим делать. Может, скажет — дрянь, спасибо, больше не надо. А может, придёт и спросит, почём такой в продаже.

Профессор пожевал губами.

— Ну… — начал он задумчиво. — Дубильные вещества действительно смягчают резкость. Если делать это осознанно, с прожаркой клёпки и с выдержкой не сутки, а месяца три…