Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

Помолчали.

Со стороны вагона донёсся лязг, потом короткое французское ругательство, смысл которого понятен и без знания языка.

Тимофей хмыкнул.

— Ловкий он, лягушатник ваш. — Казак пожал плечами с показным безразличием. — Говорят, больно крепко вы с ним сдружились.

Я с удивлением посмотрел на пластуна. Он демонстративно пялился на забор с видом человека, которому вообще всё равно, что там и кто говорит.

— Тимофей. Ты сейчас ревнуешь, что ли?

Вахмистр дёрнулся так, будто его ткнули шилом.

— Да господь с вами, ваше сиятельство! Чего мне ревновать? Я казак, а не барышня. Просто говорю: человек полезный. Механик. Тут я понимаю, — Он помолчал. — Токма сомнение у меня насчёт него. Больно странно выглядит тот солдат, что воюет из железной коробки. А вы, говорят, с ним теперь везде ездите. Он вас вроде как прикрывает.

Ага. Вот и добрались до сути.

Дело гораздо щекотливее. Тимоха неделю провалялся на койке, а мир за это время продолжал крутиться. Появились новые люди, новые дела, новые разговоры, в которых Тимофея не было. И у него в башке зашевелилась самая мерзкая мысль, какая бывает у сильного мужика, — что без него справились.

— Гастон! — крикнул я.

Француз высунулся из вагона.

— Иди сюда на минуту.

Он подошёл, вытирая руки. Посмотрел на Тимофея, кивнул.

— Здравствуй. Ты встал? Хорошо.

— Здорово, — буркнул казак.

Вообще я хотел как лучше, позвал француза, чтобы он с Тимохой поближе познакомился. Предложил им пообщаться, поговорить на общие темы.

Казак посмотрел на меня так, будто я велел ему подружиться с котом.

— Отчего ж не поговорить, — протянул он. — Токма о чём? Он про свою коробку железную, я про коней. Не сойдёмся.

Гастон, стоявший рядом, аккуратно положил ветошь на бревно.

— Коробка, — повторил он. — Знаешь, сколько твоих коней остановит один пулемёт?

— А сколько твоих коробок остановит одна пушка?

— Ни одной. Пушка в неё сначала попасть должна.

— Дык и в коня попасть надо, — оживился Тимофей. — Конь-то шустрее.

— Конь мягкий, а танк из металла.

Вахмистр засопел, искал в голове, чем ещё ткнуть Гастона. Прямо детский сад, ей-богу. Причем оба ведут себя словно мальчишки, которые делят территорию.

— Так ты как воевал-то? — Казак прищурился. — В коробке сидя. Небось на своей войне и стрелял через дырочку.

— Через прицел, — усмехнулся танкист.

— Оно и видно. — Тимофей вздохнул с показным сочувствием. — Ты, поди, из револьвера в забор с десяти шагов не попадёшь. Обидно, конечно, а куда деваться. Механик — он механик и есть.

Вот же зараза. Только с кровати вставать начал, а уже берёт человека на слабо, как пацан в подворотне.

Гастон помолчал секунду.

— Надо найти револьвер, — заявил он спокойно.

— Ээээ… Стоп, — вмешался я. — Сергей Петрович нас за это всех троих зарежет. Сейчас ты выстрелишь, потом Тимоха рогом упрётся. А чтобы стрелять, ему надо на ноги встать.

— Павел Саныч… — вскинулся казак.

— Хорошо. Стреляйте, но сидя, — согласился я. — С упора. Оба.

Тимофей открыл рот, потом закрыл. А вот Гастон понял всё мгновенно.

— Сидя поинтереснее будет, — заявил он.

Казак крякнул и начал подниматься.

Через двадцать минут у дальнего забора собралась целая делегация. Осеев выставил на сугроб шесть пустых штофов — Бессонов, узнав, чуть не устроил скандал, тара всё-таки учтённая. Селиванов пришёл посмотреть и встал подальше от Гастона. Подтянулись караульные, свободные от смены. Пацанву Корф изгнал на безопасное расстояние.

Решили стрелять с сорока шагов, из «нагана». Три выстрела.

Тимофей сел на табурет, поставил локти на колени. Взял револьвер. И вот тут я увидел то, ради чего всё затевалось. У казака изменилось лицо. Ушла обида, ушла эта дурацкая ревность. Зато появился тот самый казачий задор, которого я не видел с самого ранения.

Три выстрела прозвучали почти подряд.

Два штофа разлетелись стеклянной крошкой. Третья пуля взбила снег левее.

— Дыхание сбилось, — недовольно сообщил вахмистр. — Раньше три из трёх клал.

— Раньше у тебя дырки в боку не было, — заметил Лебедев, который, естественно, тоже приплёлся и стоял с самым скорбным видом.

Гастон взял револьвер, осмотрел барабан, покрутил в пальцах.

— Тугой. И ствол уводит вправо, — заявил француз.

— Не уводит, — оскорбился Осеев, оружие реквизировали у него.

— На волос. Но уводит, — упёрся Гастон.

Француз сел, устроился основательно. Секунды три не двигался вообще. Выстрел. Штоф исчез. Второй выстрел. Второй штоф.

Гастон опустил револьвер и повернулся к казаку.

— Третий не буду. Два — два. Ничья.

Во дворе стало тихо.

Я смотрел на танкиста и понимал: третий он положил бы обязательно. Наводчик, который два года выцеливал с ходу, по стеклу с сорока шагов не мажет. Тимофей это тоже понял. Он не дурак.

Казак поднялся с табурета, придерживая бок. Постоял. Потом протянул французу руку.

— Ты, конечно, лягушатник. Но стреляешь как русский человек.

— Ты, конечно, казак, но мудрый как француз, — Гастон пожал ладонь вахмистра. — Заживёт бок — повторим. Тогда сделаю третий.

— Сделаешь, сделаешь, — проворчал Тимоха. — Все вы горазды.

Народ разошёлся. Лебедев увёл Тимофея в лазарет, причём тот шёл сам и от помощи отказался. Гастон вернулся к вагону.

А я постоял ещё немного, разглядывая осколки на снегу.

Хороший день. Бумага от Юаня, купцы у ворот, парники, стрельба по штофам, помирившиеся мужики. Слишком хороший. Аж тревожно.

И самое хреновое, что новостей было много, но ни одной о Хондзё. А он уже должен быть в курсе сорвавшегося плана. Если молчит, значит, что-то снова затевает, сволочь японская.

Глава 10

Подводы Ковальского прибыли за товаром около двух часов дня, как раз после того цирка, что устроили Гастон и Тимоха. Четыре штуки, с приказчиком и двумя грузчиками. Всё как прописано в бумаге, которую составлял стряпчий Соломона.

Приказчик оказался мужиком дотошным. Каждый ящик открывал, каждую бутылку доставал, смотрел на свет, проверял укупорку и только после этого ставил галочку в своих бумагах. Бессонов метался рядом с ним. Ему физически было больно видеть, как левый тип трогает своими ручищами драгоценный продукт. Пока я не посоветовал химику угомониться, потому как продукт уже в некотором роде совсем не наш.

Через час подводы Ковальского выехали со двора. Почти сразу за ними выехала