Антология фантастики и фэнтези-80. Компиляция. Книги 1-12 - Антон Витальевич Демченко

отряд меньше, и может статься, что ты будешь побежден не умением, не силой, не отвагой, а лишь многим и многим числом врагов своих! Утишь свою гордость — не вступай в открытый бой, ибо если что-нибудь случится с господином моим возлюбленным, я ни единого мига не проживу, оставшись с ним в вечной разлуке. Ежедневно и ежечасно возношу я мольбы к Господу нашему, Иисусу Христу, дабы даровал он мне счастье увидеть моего милого, хоть один бы раз, один бы только раз.

Смерть мне не страшна: если Богу угодно это, я приму ее; но, дорогой мой, когда ты об этом узнаешь, ты умрешь, я в этом уверена. Такова наша любовь, что ни ты без меня, ни я без тебя не можем умереть. Я вижу перед собой твою смерть и в то же время свою. Увы, друг мой, если не сбудется мое желание — умереть в твоих объятиях, быть погребенной в твоем гробу, то я умру одна, без тебя, исчезну в море.

Пусть же Господь позволит мне соединиться с тобой или нам вместе умереть одной мукой!

Вновь и вновь молю тебя, мой единственный и бесценный, мой любимый, мой будущий супруг: остерегайся! Ибо нет и не будет для меня горшей муки, как остаться одной, и если ты не шутил, уверяя меня в своей сердечной склонности, то побережешь себя ради меня.

И так остаюсь в постоянной тревоге и душевном волнении.

Твоя до могильной плиты,

Марион Мурдах.

Это ж надо было так накрутить, всего-то сообщая про вражеский отряд! Кажется, я перемудрил с изысканностью писем… Кой черт?! Она-то откуда взяла, что я принц?! Я ж ей вроде еще не говорил?!!

— Ваше высочество, — щебечет посланница, прерывая мои размышления, — ваше высочество! Мне хозяйка строго-настрого заказывала: отдам письмо — и чтоб сразу назад. А то они там вконец изведутся…

— Да-да, разумеется. А вот, кстати, милая э-э-э… как тебя зовут, милочка?

— Бетси, с позволения вашего высочества…

— Очень хорошо, Бетси, очень хорошо. А вот скажи-ка мне: сама ты этих воинов видела?

— Видала, видала, ваше высочество! Вот как вас сейчас вижу, так и их! Страшные, мордатые, все в кожаных куртках, с крюками…

Что такое «крюк», я уже знаю. Местная разновидность алебарды. Серьезная такая штуковина…

— …шапки на головах железом окованы!..

— И много их, милочка?

— Ой, ваше высочество, не перечесть! Еле-еле во дворе все поместились…

— А двор у вас?..

Красотка-служанка пояснила, что двор у них «во-о-от такой», и отмерила прямоугольник примерно двадцать на тридцать шагов, поясняя, что ей не раз приходилось засыпать его соломой, а потому двор она знает как свои пять пальцев. А это значит, что в самом лучшем раскладе туда могло вбиться сотни четыре, да и то — пешими. Вот и решай, Роман Алексеевич-свет: служанка путает или Марион разлюбезная с арифметикой не дружит?

Но тут Бетси пояснила, что это она описала первую часть отряда, с которой педерастический полководец Хэй Хайсбон уже вышел из Нутыхама и двинулся в точку сбора, которая ей неизвестна. А червив Мурдах с двумя десятками всадников отправился собирать ополчение. И лять Марион осталась дома совсем одна, только с матерью, и ужасно боится, что меня все-таки ухайдокают, закидав трупами, и потому она «так плачет, так плачет, бедняжечка! Сидит в своей комнате одна-одинешенька и только молится».

Вот на этом месте меня словно снова молнией шарахнуло. Это что же такое выходит, граждане?! Значит, Хайсбон сейчас встал где-то лагерем, причем рупь за сто — возле леса, чтобы потом далеко не ходить и бойцов своих не утомлять! Червив бродит где-то по этой самой Деналаге, собирая ополчение… А в Нутыхаме кто остался? Никого?! Серьезно?!! Ну-у, ребята, это вас угораздило!..

План действий возник тут же, сам собой. И весь отряд, включая новобранцев, дружно ринулся его исполнять. Ну держись, серы энгаляндские, сейчас вам Мать-Россия мастер-класс партизанской войны показывать будет!..

…Примерно час я угробил на то, чтобы объяснить своему штабу план операции, распределить роли в предстоящем спектакле и привести отряд в боевую готовность. И вот я уже топаю по лесу, а следом за мной шагают Маркс и его взвод, в который дополнительно влились еще пятеро солдат и трое крестьян, умевших держать луки. Так что стрелков у нас сейчас целых тридцать семь человек. Это если не считать меня, потому что (я невольно приосанился и расправил плечи) в этом мире такие стрелки, как я, за пятерых считаются!

Будем надеяться, что небесно-голубой рыцарь Хэй Хайсбон не знаком с тактикой донских казаков и белорусских партизан, а значит, моя находка окажется для него, мягко говоря, неожиданностью. Вряд ли он сумеет отличить настоящее отступление от ложного, вряд ли он сумеет заметить в лесу обходный маневр, вряд ли…

…Твою же мать! За своими мыслями я чуть не вышел из леса прямо на лагерь Хэя. А лагерь-то — вот он, как на ладони. Курятся дымки над кострами, белеют три шатра — должно быть, рыцарских. Бранятся солдаты, всхрапывают лошади, и даже истерически, заполошно кудахчет бог весть какими путями попавшая в военный лагерь курица…

Наблюдая всю эту сельскую идиллию, я размышлял: известно ли этому пидорыцарю назначение часовых?..

Посланные в разведку четверо бойцов Статли сообщили, что если Хайсбон и представляет себе, зачем нужны часовые, то лишь чисто теоретически. Счесть трех караульных, сидящих у самой кромки леса в компании бочонка с элем, за полноценный караул я не смог. Ладно, сейчас разберемся с этими убогими, а там…

— Маркс! За старшего! — Я вытащил из ножен тесак, осмотрел лезвие, снова убрал его и, уже двинувшись вперед, не оборачиваясь, велел: — Джонни! За мной.

По пути к постук я изо всех сил пытался внушить Малышу, что его основная задача — прикрывать командиру спину, а не кидаться на всех встречных-поперечных с утробным ревом гризли, страдающего несварением желудка. Но так ничего и не добился. Пока я говорил, Джонни усердно кивал головой, но как только мы подошли к часовым поближе, сразу же рванулся вперед, и не успел я ничего сделать, как двое уже валялись на земле в крови и соплях, а Малютка вовсю шарашил своей дубиной размером с хорошую оглоблю, пытаясь достать третьего — на удивление вертлявого субъекта.

Когда караульный в очередной раз увернулся от «тяжелого тупого предмета», я понял, что вот сейчас-то он и заорет. Но он не заорал: стрела из моего лука вошла ему точнехонько промеж глаз.

— Джон, мазер твою