Смутное время - Николай Иванович Костомаров

взять, как Александровскую слободу. Правда, сначала объявилось в нем много таких нехрабрых, что поскорее сели в лодки и дали тягу по озеру. Но Просовецкий с казаками стойко отбил первое нападение. Сапежинцы заложили стан под городом, бродили отрядами по околице, а в начале августа снялись и двинулись обратно в Москву. Дело, за которым ходил Сапега, было сделано: удальцы набрали запасов. В эти дни, думая навести страх и расположить к повиновению русский народ, они мучили и старых, и малых, женщин и детей, отрезывали носы, уши, отрубливали руки и ноги, жарили людей на угольях, обсыпали порохом и зажигали жилища, куда приходили. Толпы измученных приходили нагишом и приползали в Троицкий монастырь умирать, оставляя братьям русским завет мщения и ненависти к польским и литовским людям, мучителям русской земли.

Сапежинцы приблизились к Москве в такую пору, когда в таборе, после убийства Ляпунова, было торжество казаччины, а земские люди терпели поругания от казаков и бежали из стана. Сапежинцы напали на передовые отряды, находившиеся за станом, и начали гнать их в табор. По крикам и стрельбе польское войско, сидевшее в осаде в столице, догадалось, что пришел Сапега, и обрадовалось; но теперь предстояла сапежинцам трудность пробиться через неприятельский стан и провезти осажденным в Китай-город и Кремль возы с запасами. Для этого нужно было, чтобы сидевшие в Москве поляки сделали со своей стороны вылазку и напали на русских в то время, как Сапега с противоположной стороны будет напирать на них и пробиваться с запасами.

Наступал праздник Успения, торжествуемый поляками с особенною честью. Шестнадцати хоругвям было назначено в этот день сделать вылазку из Китай-города. Надеялись, что в то же время сапежинцы будут поддерживать нападение с поля. Два бернардина служили обедню, один в Кремле, другой в Китай-городе: оба говорили жолнерам утешительные речи и предрекали, что Божия Матерь ознаменует день своего перехода из мира в небесные жилища оказанием помощи католикам против отщепенцев.

Еще не кончилось богослужение, как стражи заметили, что Сапега удаляется со своего места, где стоял, против Тверских ворот, и двигается к Девичьему монастырю. Так как знали, что Сапега сегодня может поступить наперекор тому, что делал вчера, то поляки сначала побаивались, не хочет ли он оставить своих и удалиться прочь, но, к их утешению, оказалось не то: Сапега, оставив часть своего отряда в 500 человек, с остальною в 3000 человек послал Руцкого мимо Девичьего монастыря. Они ударили на одни ворота Белого города – не удалось; перешли к другим – и там отбили их русские. Тогда сапежинцы на пространстве между Девичьим монастырем и городом бросились вплавь через Москву-реку, проскочили на другой стороне между острожками, которые на Замоскворечье наделали себе русские; ратных русских людей там было мало, и те не ждали нападения: из первого острожка они разбежались. Сапежинцы не стали удерживать за собою острожка, бросились ко рву, забросали его щебнем, хворостом, деревом, перешли через него на лошадях, а потом кинулись опять вплавь через реку на прежнюю сторону. Они хотели прорваться в Кремль. В Кремле и Китай-городе ударили в колокола на тревогу. Поляки высыпали оттуда в Белый город и напали на Водяные ворота изнутри города, в то время как из войска Сапеги Борковский с восемьюдесятью немцами и пахолками напал на те же ворота извне. Стесненные с двух сторон, русские, державшие там сторожу, убежали к башне с пятью верхами, но и там не устояли. Поляки, овладевши Водяными воротами и пятиугольною башнею, повернули на Чертольские ворота, сбили русских со стен, вломились в Чертольские ворота. Потом ободренные поляки из Кремля усилили вылазку, напали на Арбатские ворота. Здесь не так легко им посчастливилось, как у Чертольских. Часть караула убежала, но зато восемьдесят молодцов засели в башне и поражали оттуда нападавших; потеряв несколько товарищей, поляки оставили Арбатские ворота и бросились на Никитские. Их взяли сначала легко. Но потом русские нахлынули, отбили ворота; драка была сильная. Перед солнечным закатом поляки таки завладели Никитскими воротами. Наступила ночь. Не дождавшись от Гонсевского на смену другого караула ко взятым воротам, поляки разложили на башне и около стены огни, чтобы русским показывалось, что ворота заняты, а сами все ушли. Эта хитрость удалась. Русские не пытались больше отнять у поляков Никитские ворота; зато и русские таким же образом провели поляков, оставивши у Тверских ворот только двадцать человек, и поляки не смели напасть на них, думая, что там людей много.

Отнятие ворот дозволило Сапеге ввезти в Кремль возы, нагруженные запасами. Тогда самолюбивый полководец достиг самой высокой чести. Его последний подвиг считался героическим делом, которое, думали, увековечит его имя в истории, но тем самым он делался высокомернее, а его войско своевольнее и требовательнее. Сапежинцы заволновались, домогались уплаты, а так как ее дать было невозможно, то составили ко́ло и постановили ждать только до 15 сентября, а потом идти в Польшу. Сапега стоял обозом под Девичьим монастырем; хоть он и действовал заодно с Гонсевским, но не только ему – никому в свете не хотел повиноваться, никого не считал выше себя, ничем не хотел быть связанным, никакого долга не признавал, хотел быть вполне вольным человеком, сам по себе. Поляки должны были благодарить его, превозносить, а в то же время и побаивались: он мог легко очутиться и союзником Заруцкого. При посредстве Валавского (вероятно, того, что был когда-то канцлером Тушинского вора) у Сапеги завязывались было переговоры с Заруцким. Сам Сапега выезжал к нему на разговор. Казаки предлагали какие-то статьи, которых Сапега не принял; тем переговоры и кончились[1012]. В конце августа он заболел, и это заставило его приехать в Кремль для спокойствия и удобства. Болезнь оказалась непустою. С 14 на 15 сентября в 4 часа утра скончался храбрый вождь, поручив перед смертью свое войско пану Будзилу. О смерти его на Руси осталось такое предание: во время осады Троицы Сапега, делая походы по окрестностям, приехал с отрядом в Борисоглебский монастырь на реке Устье, где спасался тогда преподобный Иринарх, отшельник, который даже при жизни славился святостью и даром прорицания. Говорили, что в начале царствования Шуйского он предрек беду, постигшую после него Русскую землю. Сапега вошел к нему, сказал: «Благослови, батько!» Святой принял его ласково, благословил и дал ему совет тотчас оставить воровские дела и удалиться в отечество; если же он будет оставаться и держать сторону врагов Руси, то смерть его внезапно настигнет прежде окончания дела и он не увидит своей родины. Так теперь и