Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

за цену (потому что я настаиваю на плате), равную стоимости буханки рационного хлеба. Тихий, рыцарственный, доброжелательный проф. Зальцгебер (соледатель!) — из Кёльна, был там главою кафедры античных языков когда–то, но в годы войны, из–за антинацистских настроений и неприемлемого для властей предержащих свободомыслия, переведен в Мюнхенский народный университет и низведен до должности лектора. Потеряв в Кёльне после бомбардировки все — родственников, кров и библиотеку античной литературы — и собираясь уходить на покой, он решает остаться в Мюнхене на той же должности. Интерес к греческому среди мюнхенских развалин не слишком велик, и он рад тому, что у него нашелся внимательный и благодарный слушатель. В квартире Зальцгеберов я училась не только греческому языку, не только впитывала в себя мифологию и певучую мысль древней Эллады — я чувствовала тепло и уют родного дома. Жена проф. Зальцгебера просила, чтобы я приводила с собой своего маленького сына. Они давно лишились собственного сына, и ей не на кого было излить материнскую заботу. Так и вышло, что пока я воспринимала премудрости из уст моего благородного преподавателя, мой сын восседал на табурете в центре профессорской кухни и пил из огромной чашки поставленный на пододвинутый к нему стул царский тогда напиток — горячее какао! В одной комнате пелись детские песни, в другой — разбирались гекзаметры «Илиады».

Как мы оба отдыхали тогда от развалины, от жесткости и жестокости жизни. Где–то на глубине росла и разрасталась волна ответной человечности.

* * *

На греческие уроки приходилось ездить на трамвае — красном, тридцатом, шедшем в направлении Мюнхенского университета (не Народного — неаккредитованного, — а славного, всем известного центра культуры). Мне на полпути надо было пересаживаться.

Была осень, начало учебного года. Серело тяжелое небо. В него упирались почерневшие крючковатые деревья.

Места внутри не было. Я стала на площадке. Дул ветер, метнув копну моих волос, и она слегка задела щеку стоящего рядом. Тупая физиономия повернулась ко мне, рявкнула по–баварски какую–то грубость и добавила: «Ты бы лучше свои космы обкорнала! Сразу видно — иностранка! У приличных германских женщин прически покороче!» Площадка его поддержала, и часть вагона тоже.

Я протиснулась внутрь трамвая и уселась в углу, ошарашенная словесной пощечиной. Кругом как назло были хамские лица, не на ком было остановить взгляд. В памяти всплыло другое лицо, — то, встреченное мною прошлой зимой на краю обрыва, — человека в черном, когда деревья так же цеплялись за серое небо. Ведь всегда мысленно призываешь на помощь ЛИЦО, когда тебя окружают неличья. Я не смотрела на них, желая успокоиться. Прошли минуты. Уловив на себе взгляд, я посмотрела в глубину вагона. Это был мой черный человек… Навороженный моими мыслями?! Или мысли всплыли потому, что я, входя в вагон, заметила его, не отдав себе в этом отчета? Наши взгляды встретились. Он не отрывал своего. Я с трудом отвела свой. Стали таять хамские рожи. Ветер, дувший с площадки, показался горячим. В вагоне, несмотря на толкотню, было всего два человека — я и неизвестный. Шёл дождь, когда я вылезла на пересадке. Я шла на урок к спокойному, отечески ласковому профессору Зальцгеберу.

* * *

Лениво пыхтит по Двине пароходик. Еле движется. Лето. По всей водной глади разлита истома. И по берегам. Ничего не слышно кроме струй, поднимающихся бакенбардами от нехотя разрезаемой пароходиком реки. Все застыло, мир застыл, — сегодня как вчера, и завтра как сегодня.

Зевотца. Никаких перемен. Год 1937–ой. Мне еще три года сидеть за партой.

…Кто знал, кто предвидел то, чему суждено было случиться? В каком больном мозгу могло возникнуть представление о предстоящем? Что земля загудит под танками. Что слово «человек» потеряет все свое значение. Что с людьми будет расправа, какой мир и не ведал. Что кровь затопит подвалы, поезда и лесные чащи. Что города–гиганты будут превращены в огнедышащую плазму. Что мы оставим все и нас разметает по свету. И что через десять лет повстречается мне человек в черном, на краю обрыва в германской земле…

* * *

Я еду из гостей; там было скучно. Но со мной интересная книга — роман в письмах. Автора знаю по «Современным запискам» и русской прессе. Я люблю его статьи, они меня задевают, тревожат, заставляют думать. Забираюсь в каюту, чтобы мне не мешали ни солнце, ни вода. Погружаюсь в сплетение человеческих судеб. Только шаг, и жизнь моя начнется. Чувства бродят во мне. Занавес жизни пока опущен, но она и впереди — шире Двины, шире моря, хочется раскинуть руки навстречу ей. Книги — не все — приоткрывают этот занавес, «созвучные» книги больше, чем «несозвучные». Эта книга созвучная. Я чувствую этих людей. Чувствую и тайное очарование авторской личности. И пусть эту книгу за нашим семейным столом критикуют, — я буду отстаивать ее, когда приеду, — за очень длинным, очень либеральным нашим эмигрантским столом, покрытым кружевной от износа клеенкой, привезенной еще до моего рождения из покинутого русского, но уже большевистского Пскова в латышскую, но избежавшую тогда той же судьбы Ригу. Старая клеенка никак не мешает, ее патина времени вдохновляет на мысли, как пятна Роршаха, а слово за этим столом предоставляется всем — и старым и малым.

Каждый — и это всегда поощряется — имеет право высказать любое мнение, если оно обосновано.

* * *

Уроки греческого были раз в неделю. И почти каждый раз в тот семестр в том же красном, расшатанном, тридцатом трамвае мне сопутствовал человек в черном — его глаза. Когда он был летним, светлым, садовница его назвала Herr Professor. Ну, конечно, он ездит на лекцию в университет, и мой греческий и его лекция совпадают.

Я садилась у выхода, чтобы легче было сойти на пересадке. Он жил где–то близ предыдущей остановки и уже сидел, когда я входила. Всегда на другом месте, чтобы смотреть с разных сторон.

Чем могла я его привлечь? Молодым лицом, свежестью? Но их было так много вокруг, в том же трамвайном вагоне. А уж в университете сколько их было там, совсем юных!

Осваиваясь с каждым разом с этим взглядом, — так смотрят хирурги, разрезая скальпелем, — я стала замечать, что он смотрит не на меня только, — что он ищет кого–то и что–то во мне. Он смотрел на меня и вместе с тем мимо меня — вдаль, что–то вспоминая, восстанавливая. Взглядом своим — когда он возвращался непосредственно ко мне, — пронзая, благословляя и провожая. Взгляд был прямой, открытый, в лоб. Без улыбки. И всегда было чувство, что в вагоне только мы двое, или, быть может, еще кто–то третий: она — другая, давняя, которую он