Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

Улыбка прошла по его лицу один лишь единственный раз…

В последнюю нашу «лекционную» встречу в трамвае он сидел на боковой скамье прямо против моего обычного места, когда я вошла. Сразу окинул меня взглядом, охватил. Как–то решительней обычного. Был это шаг к произнесению первого слова? Я держала за руку сына, которого он сначала не заметил. Сын уселся, протянул вперед короткие ножки и прильнул ко мне. Человек в черном рванулся что–то сказать, но тут же откинулся назад. Взгляд его обнял нас обоих, и впервые по его лицу прошла, бликами тени и света, улыбка — как будто наличие сына помогло завершить мозаику, давно уже сложившуюся в его представлении. Он долго смотрел на нас. И в первый раз нас в трамвае было действительно трое, а не двое…

Мы стали выходить на нашей пересадке. Он приподнялся, но потом снова сел на свое место. Рука его протянулась к плечу сына и оставалась там несколько мгновений.

* * *

Кто–то из моих юных соседей по развалине предложил мне послушать с ним вместе университетские лекции по русской литературе. Я избегала лишний раз отлучаться от сына, которому мое присутствие было много насущнее, чем для меня могли и имели право быть все самые блестящие мысли о слове и о человеке. Но была весна, дни были длинные; заботливые руки соседки играючи подхватили моего сына, меня же выставили — «Идите!».

Добираться до аудитории в здании Мюнхенского университета было опасно для жизни. Оно было большей развалиной, чем дом, в котором мы ютились. Полностью были исторгнуты бомбами коридоры, расположенные у внешних стен. На всех этажах были проложены мостки из шатких редких досок, по которым надо было проходить смотря под ноги, а смотреть под ноги означало видеть между досок зияющие провалы. От этого кружилась голова. Если я бывала там одна, приходилось просить помощи у шедших рядом: дайте руку, а то я свалюсь! До сих пор я бывала в этом здании только на концертах, — лучшие концерты давались именно здесь, в главной зале Мюнхенского университета.

* * *

Мы пришли поздно, сели в верхних рядах. Зал был переполнен. Тысячи голов немецкой молодежи. Ни одного русского слова. Одобрительный приветственный топот ног задолго до появления лектора. Имя его мне хорошо знакомо: закачался пароходик на Двине с «Николаем Переслегиным» в моих руках; воскресли мысли о России, разбросанные по всей эмигрантской прессе, вызывавшие бурный отклик в нашей рижской семье, всплыл наш стол — дружеская и кипучая трибуна многочисленных ее членов; и конечно, и прежде всего, заполонили душу чувства, вызванные его книгой об основных проблемах театра, — избежавшей огненного чрева чугунки… Лектор, который в следующее мгновение должен был взойти на кафедру, был для меня встречей с прошлым: с моим детством, с нашей семьей, и с театром, который я оставила в нашем городе, — с чем–то дорогим и навсегда ушедшим.

И вот он вышел, — зал заорал, — тот, настоящий, — а не прошлый, — «Человек в черном», пронзивший меня взглядом над зимним обрывом, — и «Человек в светлом», который «знает о земле больше, чем о небе», — и «Человек в трамвае», изучивший мое лицо лучше, чем когда–либо мне удастся изучить греческие глаголы… — Федор Степун.

Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя. Зал бушевал. Да, нигде таких оваций мне не приходилось слышать, разве что после концертов Святослава Рихтера, уже через много, много лет. Но эти овации — от радости предчувствия до благодарности за воспринятое накануне.

Мой сосед, возможно, единственный русский помимо меня, тоже бушевал. Мужчин было мало, все они либо лежали в чужой земле, либо все еще были в плену.

Я молчала. Мой сосед посмотрел на меня, удивляясь моему хладнокровию.

И вот… началось. Ни на какую кафедру «кудесник» (именно так он выглядел) не взошел. Свободно прохаживаясь, он священнодействовал. Здесь не было ничего от книги, от ссылок, от холодных умствований. Он горел. Мощный голос заполнял всю залу без всяких усилителей. Широкие жесты дополняли слово, сливаясь с ним. Зал жил с оратором. Я не помню точно темы. Он говорил о русской литературе и о русском человеке, иногда вставляя непереводимые русские слова в свою балтийско–немецкую речь, несомую русской мелодикой.

Не для него выдумана была Гутенбергом печать. То был человек догутенберговских времен. Сказитель, мудрец, прорицатель, псалмопевец, актер трагического и комического действа, и более всего — режиссер–вдохновитель. Сказанное им, при перенесении в печать, что–то где–то как–то потеряло бы, погасли бы искры. То был носитель первичного звучащего слова, не оскопленного нейтральностью типографского знака. И как оно у него звучало! Органно!

* * *

Ведь мы только принимаем за норму такое–то значение определенного слова, вообще–то это значение в чистом виде в реальных проявлениях не существует. Все зависит от окраски, от призвука, от обертонов. Возьмем ноту. Пропетая виолончелью, она вызовет совершенно другой отклик, чем пропиликанная на жести. Та же нота! — потому что она сама другая, пусть номинально и та же. О ноте в беспримесном виде можно условиться, но это всего лишь абстракция.

То же в изображенном письменными знаками слове. Разлетающееся, широкое, щедрое написание слова «любовь», например, всколыхнет в нас совсем иные чувства, чем выведенное мелко, щепетильно и старательно. Дело не в положительном или отрицательном, в правильном или неправильном. Дело в бесконечных разновидностях понятия, узнаваемых нами — как в шифре — в почерке и в голосе.

Есть стихи, живущие в одном голосе и теряющие все в другом или в машинописи. А также — дышащие в почерке автора и немеющие в почерке ином, или — что страшнее всего — сходящие на нет в произнесении их голосом.

Вот это–то богатство разновидностей вмещала в себе натура Степуна, и ему было дано передать их слушателю.

Когда говорил Степун, мы воспринимали сказанное им всем существом, — не только интеллектом.

Он говорил о шири, и мы чувствовали в себе эту ширь. Он говорил о необузданности русской натуры, и мы ощущали ее в себе. То есть мы понимали неизбежность, не от себя зависимость всех явлений и поэтому начинали относиться к ним как к явлениям стихийным, органичным, которые можно порицать, но которые, прежде всего, надо принять как существующие. Как же строил Степун свои лекции? Лекции ли? — Он навораживал эпоху условия, атмосферу, действующих лиц и сеть их взаимоотношений. Он был режиссером — в воображаемой обстановке с воображаемыми актерами. Но этими актерами оказывались мы. Он проецировал свой дар театрального воплощения на нас, слушателей, и мы — в душе своей — оказывались героями литературных произведений, не одним определенным