Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

Начиналась лекция (коллективное творчество?!) обычно с того, что лектор (режиссер?) приводил отрывки из произведения, вводящие нас в его атмосферу. В немецком переводе и по памяти! Затем он представлял нам отдельных действующих лиц — словами автора. И наконец соединял их в единый взаимодействующий организм (он любил это слово!). По окончании этого навороженного им психологического действа наступала тишина, мы все еще находились во власти высокой реальности, в которую были вовлечены. Следовали комментарии. Но вынося собственное суждение или приводя чужое, он как бы расставлял вехи, распределяя энергию нашей мысли (все это осторожно, легкой поступью). Потому что было это уже фоном, аккомпанементом к внутреннему процессу, им вызванному, и в нас неудержимо развивавшемуся.

Когда в конце лекции (сроки и часы упразднялись!) задавались из зала вопросы, он их подхватывал живо, с юмором, не преуменьшая этим трагичности только что поставленного «спектакля», а как бы преодолевая ее им, призывая жить во что бы то ни стало.

На своих лекциях он показывал, преподносил, обращал внимание. Когда вас вводили в мир определенного писателя так, что вы чувствовали себя частью его, ваша собственная мысль начинала работать и делать заключения. Вам давалась исходная точка всего — мироощущение, — и оттуда, как из родника, как бы само собой проистекало все остальное. Плоть мира — Толстой, боль мира — Достоевский, трагическая маска Гоголя, сад тургеневских эмоций, — все это становилось вашим достоянием, вашей мукой и вашей радостью. Список длинен. Лишь один мир не предстал перед нами во всей своей целостности — грустный, надтреснутый скепсис Антона Чехова.

Среди степунских красок не было акварели, полутонов, и уж, конечно, не было скепсиса. Это было сплошь масло, основные тона, накладываемые, после долгих борений мыслей и чувств, смело и уверенно.

Этот человек литовско–прусско–шведско–финско–французских кровей, в котором русской капли, кажется, не было ни единой и который первый в своем — и с отцовской, и с материнской стороны — роду принял православие, кончивший московское Михайловское — протестантско–немецкое — реальное училище и получивший высшее образование в Гейдельберге, был немыслим вне русской стихии, и он вводил в нее немецкую молодежь.

* * *

Помню лекцию о Руси–тройке Гоголя с вдохновенными мыслями Степуна об этой именно русской стихии. Критические замечания, приводимые им, тонули — с головой — в безграничном ее понимании, его к ней тяготении и необоримой принадлежности. Я не смотрела на аудиторию, — разве возможно было смотреть по сторонам? — но я ощущала всем нутром своим, как слушали Федора Степуна немецкие студенты молодежь, воспитанная на гитлеровских принципах…

И думалось — как могло в Германии, при потенциальном наличии столь пристального внимания и влечения к русской психике, возникнуть и утвердиться полнейшее ее игнорирование и низвержение?

Не было, впрочем, на протяжении истории двух народов, испытывавших по отношению друг к другу большие чувства отталкивания и притяжения — притом иногда одновременно, — чем народы русский и германский.

…Или витал здесь в ауре дух «Белой розы» — движения Софи и Ханса Шоллей, обезглавленных за свою антигитлеровскую борьбу?! 452 С ними в феврале 1943 года погибли и другие, — лучшие из студенчества и профессуры Мюнхенского университета. Здесь они проводили свою борьбу, здесь они шли на все, здесь они были схвачены, когда предательский глаз обнаружил их листовки 453. Об этом мало говорят, и это мало известно миру. Но сколько было этих мучеников — немцев, либо погибших, либо томившихся в кацетах, либо лишенных профессии и работы. Сам Ф. А. Степун посвящает несколько страниц своих воспоминаний сложному отношению немцев к России 454.

Слушавшее Степуна немецкое студенчество было им заворожено. Они не только слушали его с затаенным дыханием, они его боготворили — после каждой лекции они своего «кудесника», «мага» — Федора Степуна — несли на руках до остановки трамвая (автомобилей тогда у населения и в помине не было).

С чувством преклонения не справиться было и мне, и после гоголевской Руси я послала Степуну — через ту же садовницу, с которой он говорил «о земле и небе», — пригоршню цветов со словами благодарности. Безымянно, конечно. Когда чувствуешь себя недостойным развязать ремни сандалий адресата, о подписи не может быть и речи.

Не прошло и нескольких дней, как за дверьми нашей каморки раздался мне теперь столь знакомый зычный голос… Вихревой налет русской стихии на наше ходуном ходившее руинное обиталище! Выдержит ли?

Хлопнула дверь: Федор Степун выходил от соседей напротив, в одном шаге от нас.

Открыть нашу дверь значило одним нажатием руки испепелить, изничтожить мою немую трамвайную тайну, променять блаженную немоту на обычный житейский шум. Я стала у закрытой двери.

Впервые до меня донеслась русская речь Федора Степуна, это был водопад искрящихся звуков, много более сочный, чем его немецкая речь. Слова прощания? — Вместо них я услышала сказанное им веско и чеканно: «Да какая же это руина — как Вы говорите, — ведь это КРЕПОСТЬ!..» Не едиными стенами… Есть слова–заклинания, сильнее знахарских снадобий вливающие волю к жизни.

Они крепче крепости.

* * *

Крепче крепости был и сам Федор Степун.

Высланный в 1922 году советским правительством вместе с группой ему подобных за границу — как нежеланный советскому режиму и не желавший идти с ним на компромиссы интеллектуал, — он обосновался в Германии. Для него при Дрезденском университете была создана кафедра истории русской культуры. Он снискал уважение, привлек огромный интерес и благодарную аудиторию. Но к власти приходит Гитлер, и в 1937 году не идущий ни с кем на компромиссы Степун по причине «независимости образа мыслей и потакания славянству» лишается профессуры, права выступлений и печатания. Перед самым концом войны, под английскими бомбами, Степун в том же Дрездене теряет все: кров, все имущество, книги и рукописи. После войны его приглашает Мюнхенский университет, предоставляя ему, именно единственно ему — как это было и в Дрездене — профессуру по истории русской культуры. Здесь, в феврале 1965 года, и кончается жизнь этого бескомпромиссного человека, не шедшего ни на какие сделки с совестью никогда и ни при каких обстоятельствах. Непреложным законом в этом был прежде всего он сам — его неповторимая несгибаемая натура — «независимость сердца», которой, по примеру Бальтасара Грасиана, он отдавал первое место в иерархии человеческих качеств 455. Наделен он был и храбростью — непременным условием высвобождения этой независимости сердца в действие. По завету любимого им Джованни Папини, храбрость для него была «единственным огненным испытанием человека».

Эту независимость сердца он проявил и в самой животрепещущей для его душевного строя