Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

сфере — театральной. Уже с детства он знает, что будет актером. Но мечта его срывается, ему не дается звук «л» (слушатели его докладов этот дефект едва ли замечали — разве заметишь в гипнотизирующем тебя водомете случайно попавшую в него сучок–задоринку?) Но это неудавшееся «л» (любовь к театру?!) остается раной на всю жизнь.

Наконец — поворот судьбы — в 1918 году его назначают руководителем Государственного показательного театра в Москве. Он работает там в труднейших условиях два года, увлеченно ставит несколько спектаклей, достигая вершины в Софокловом «Царе Эдипе». Через призму античной трагедии Степун стремится показать душу современного человека. Зритель потрясен. Успех огромен. Но по мере роста успеха растет недовольство властей. Власти хотят агитации. Степун не подчиняется, и его отстраняют.

Всю жизнь не в состоянии он забыть кровное свое детище — своего Эдипа. Всю жизнь он тоскует по театру. Через всю жизнь проносит горечь по несбывшемуся.

Немецкое издание воспоминаний Степуна озаглавлено «Vergangenes und Unvergängliches», русское — «Бывшее и несбывшееся». «Unvergängliches», собственно, значит «непреходящее». Неточность перевода, очевидно, сознательная: ею эти два понятия сочетаются именно так, как это понимает Степун: несбывшееся и есть непреходящее.

Так, не сбылись во всей полноте тяга и любовь к трагическому действу, актерские и режиссерские дарования Федора Августовича Степуна. Но это и осталось в его артистически напряженной личности непреходящим. И лишь части этого дарования дано было воплотиться — на радость его слушателям — в его лекторских выступлениях.

* * *

Мне приходилось потом слышать Степуна и на русской публике. Но говорил он более страстно, вдохновенно и непринужденно перед немецкими студентами. Он не любил затуманенных глаз чувствительных эмигрантов, когда затрагивались темы трагедии России. Он считал, что все ответственны за случившееся с нею, что вместо того чтобы ее оплакивать, надо действовать, что не надо «сладостно вспоминать, а надо свято помнить». Это не всем нравилось. И был он создан для большой аудитории, для большой «сцены». Его широта не укладывалась в камерные рамки. И, конечно же, в университете он обращался к будущему — к молодому поколению, которое он как бы напутствовал, — это не могло его не окрылять.

Я решусь на суждение: русская публика льнула тогда к докладчикам, поощрявшим слезу. Для сокрушенно воспоминающих якобы безгрешные зори старой России был Степун слишком бетховенски–мажорен, слишком, при всей своей пылкости, трезв.

* * *

С момента встречи над зимним обрывом прошло несколько лет, а за последнее время я в Мюнхене, из–за работы в провинции, почти не бывала. Приближался наш отъезд в Америку.

Был вечер, и час был поздний, когда мы с мужем возвратились из города домой.

Там же, в нашем красном тридцатом трамвае, был мой «черный человек». Они с женой сидели, мы с мужем стояли качаясь, держась за ремни.

Он заметил меня, узнал. Тени пробежали по его лицу.

Длилось молчание, мчались минуты. На следующей остановке нам надо было выходить. Он повернулся к жене и кивком головы указал в мою сторону. Она взглянула на меня и, не поворачиваясь к нему, сказала: «Да, это она, конечно», и тихо назвала женское имя.

Он не ответил. Думы увели его в дали, мне не известные. Трамвай туда не доходил.

* * *

Что же, все–таки, было в нем, что так пленяло всех в его личности?

Стихийность и интеллект.

Суровость и сердечность.

Водопад слов и молчание о сокровенном.

Взрывчатость и сдержка.

Неуемная жизненная энергия и дисциплина.

Динамика и устойчивость.

КОРНИ И КРЫЛЬЯ

Наличие, казалось бы, противоположных качеств, якобы несовместимых и, конечно, друг другу противоборствующих. Но ВСТРЕЧА их, взаимодействие их и рождали этот человеческий контрапункт, которым был Федор Августович Степун.

* * *

Много лет не могла я привыкнуть к Америке — успокоенной, нивелирующей, механизированной и в то время еще очень напомаженно–приглаженной — после мятущейся, взъерошенной, нищей, пусть грешной, но стремительной и страстной Европы. Мысль вернуться не покидала меня. Друзей у меня там почти не осталось. Что заставляло меня верить, что Европа, вопреки всему, что случилось, зиждется на камне?

Там был Ф. А. Степун. Монолит, магнит, маяк. Атлас, держащий на своих плечах две культуры — русскую и западноевропейскую, посредником между которыми он всю свою жизнь и был. Пока есть такой Атлас, Европа не сгинет, устоит.

Живая порука тому, что не перевелась еще настоящая русскость, — так говорили о Фёдоре Августовиче немцы.

Для нас он был живым залогом подлинной — и пламенной человечности.

Июль 1991

Кантор В. К. Преодолевая безумие эпохи. Послесловие

«Земную жизнь пройдя до середины…»

Лес и вправду оказался сумрачным. Изгнанные из Советской России в Западную Европу, русские мыслители по старой памяти ожидали увидеть в ней разумное начало, противостоящее «скифскому пожару», как Степун называл революцию большевиков. Степун писал: «Вот мы изгнаны из России в ту самую Европу, о которой в последние годы так страстно мечтали, и что же? Непонятно, и все–таки так: — изгнанием в Европу мы оказались изгнанными и из Европы. Любя Европу, мы, «русские европейцы», очевидно, любили её только как прекрасный пейзаж в своём «Петровом окне»; ушел родной подоконник из–под локтей — ушло очарование пейзажа» 456.

Эмиграция разделила жизнь и творчество Степуна практически на две равные половины (с 1884 по 1922 г. и с 1922 по 1965 г.). На жизнь российского мыслителя, который мог выезжать за рубеж, путешествовать по миру, но чувствовать, что у него есть свой дом. И на жизнь российского мыслителя, изгнанного из дома, уже чувствовавшего не любовь и тепло родного очага, а, говоря словами Данте, то,

«как горестен устам

Чужой ломоть, как трудно на чужбине

Сходить и восходить по ступеням».

(«Рай», XVII, 58–60)

Причем вторая половина его жизни была по сути дела посвящена осмысливанию того, что произошло в России и что он сам и его современники говорили и думали, в первую — доэмигрантскую — эпоху его жизни. Но также пережитой опыт помог им разглядеть беду, надвигавшуюся на Запад. В любимой русскими европейцами Европе наступал на демократию фашизм. В передовой статье первого номера «Нового Града» (1931) Федотов писал: «Уже репетируются грандиозные спектакли уничтожения городов газовыми и воздушными атаками. Народы вооружаются под убаюкивающие речи о мире дипломатов и филантропов. Все знают, что в будущей войне будут истребляться не армии, а народы. Женщины и дети теряют свою привилегию на жизнь. Разрушение материальных очагов и памятников культуры будет первою целью войны… Путешествие по мирной Европе стало труднее, чем в средние века. «Европейский концерт», «республика ученых» и «corpus christianum» кажутся разрушенными до основания… В Европе насилие, — в России кровавый