Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

Надо сказать, что у такого резкого переосмысления содержания американской миссии нашлись оппоненты. Показательно, что некоторыми из самых видных противников развертывания Соединенными Штатами экспансии оказались бывшие политические эмигранты из Европы, для которых идеал США состоял в их политическом устройстве, а не в военной и экономической мощи.

Издатель журнала The Nation Эдвин Л. Годкин (иммигрировавший в США из Великобритании в 1856 году) саркастически комментировал статьи и книги А. Мэхэна, причем оба они активно обращались к метафорам римского республиканизма, все еще актуальным для американских политиков. Мэхэн утверждал, что США стоят перед таким же вызовом, перед которым стоял римский сенат, решивший отправить легионы в Мессину на помощь мамертинцам (в 264 г. до н. э.) и тем изменивший политику, до этого ограничивавшую римскую экспансию итальянским полуостровом. Годкин в ответ напоминал, что «когда сенат направил консула, чтобы захватить Мессину, это не только изменило предназначение Рима, положив начало строительству Римской империи, но решило также судьбу римского республиканизма. Эпоха Катона, Сципиона, Гракха, эпоха свободы и закона закончилась. Началась эпоха Мария, Суллы, Помпея, Цезаря, Августа и Калигулы»[95].

В вышедших позднее номерах своего журнала Годкин сокрушался, что в Америке вслед за Европой распространилась идея, «будто нация для того, чтобы быть великой, должна, как Рим, стать “империалистической”, то есть править большим количеством сообществ разного типа с помощью военной силы, делать им добро и возвышать их, но не так, как они хотят, а по-своему»[96].

Карл Шурц, как когда-то Д. Уэбстер после войны с Мексикой, использовал довод о невозможности сосуществования англосаксов с другими расами:

«Население Испанских Антильских островов останется в значительном численном преобладании, <…> некоторые из них по-своему весьма умны, но подавляющее большинство совершенно чужды нам не только по происхождению и языку, но и по привычкам, традиционным способам мышления, принципам, честолюбию — словом, большинству вещей, представляющих величайшую важность в общении между людьми и особенно в политическом сотрудничестве. И под влиянием своего тропического климата они окажутся неспособными ассимилироваться с англосаксами. Поэтому они останутся среди населения нашей республики безнадежно чужеродным элементом, в некоторых отношениях даже более безнадежным, чем цветные люди, живущие теперь среди нас…

Если мы примем такую систему, то впервые после отмены рабства у нас снова будет два типа американцев: американцы первого типа, которые пользуются привилегией принимать участие в управлении государством в соответствии с нашими старыми конституционными принципами, и американцы второго типа, которыми должны управлять, в значительной степени произвольно, американцы первого типа»[97].

Выступление Шурца было уже арьергардным боем: Соединенные Штаты в 1898 году начали свою первую империалистическую войну, победили в ней Испанию и устанавливали свои порядки на Кубе, Филиппинах и в Пуэрто-Рико.

Если в 1880-е — в середине 1890-х годов разговор об экспансии за пределы Американского континента был средством возвращения американской веры в собственное предназначение, то в конце века этот комплекс идей вылился в разрыв с традиционной внешней политикой. В этот период американское руководство впервые решило перейти черту между моральной поддержкой тех, кого американцы считали жертвами угнетения или борцами за близкие им идеалы, и военной операцией того типа, который через сто лет будут называть «гуманитарной интервенцией». В 1898 году модернизированный американский флот легко разбил состоявшие из устаревших кораблей испанские эскадры в Вест-Индии и на Тихом океане, установив контроль над Кубой, Пуэрто-Рико и Филиппинами и продемонстрировав всему миру, что мессианизм США имеет под собой прочное военно-техническое основание.

Испано-американская война — «великолепная маленькая война», как ее назвал госсекретарь Джон Хей — стала поворотным пунктом в американской внешней политике. Отныне США могли силой продвигать свои идеалы в мире. Успешная война с Испанией также помогла американцам избавиться от пессимизма предыдущих десятилетий и найти объединяющие нацию цели во внешней политике. «Мы можем быть разделены по вопросам внутренней политики, — заявлял конгрессмен из Миссури, — но что касается наших отношений с другими нациями, мы представляем единый фронт»[98].

С этого же времени в стране развернулось движение прогрессистов, веривших в способность американцев решить любые технические, социальные и политические проблемы с помощью реформ. Первый президент нового века, взявший прогрессистов в союзники, республиканец Теодор Рузвельт, ветеран войны на Кубе и самый молодой хозяин Белого дома в истории страны, разрешил в пользу Штатов долгий пограничный спор с Великобританией на Аляске и развернул строительство военно-морского флота, ставшего к концу его президентства вторым в мире после британского.

Особо стоит упомянуть историю Панамского канала. Когда парламент Колумбии отказался ратифицировать договор с США, по которому американцам на сто лет отдавалась территория под строительство и эксплуатацию канала, соединявшего Атлантический и Тихий океаны, Соединенные Штаты спровоцировали восстание на территории Панамского перешейка и поддержали «революционную хунту», отделившую Панаму от Колумбии, признали новое государство и вскоре начали запланированное строительство. В эпоху «цветных революций» этот эпизод иногда вспоминают как их предтечу, сводя более сложные сюжеты начала XXI века к «операциям по смене режима»[99], однако на деле панамская «революционная хунта» была чисто элитным феноменом и не опиралась на какие-либо массовые демократические движения.

Интересно отметить, что, проводя в жизнь радикально новую внешнюю политику, Рузвельт и его современники имели в распоряжении только тот внешнеполитический язык, те идеи о внешней политике, которые оставил им в наследство XIX век. Сам тип политического мышления американцев, связанный с «англосаксонской» юридической практикой, основанной на прецедентах, требовал опоры на что-то уже совершенное. Но таких прецедентных идей оказалось не очень много — Соединенные Штаты в первое столетие после Вашингтона следовали заветам его изоляционистского «Прощального обращения», наслаждались преимуществами географической удаленности от Европы и не имели повода формулировать сложные концепции внешней политики.

От первой половины века в словаре остались доктрина Монро, «предопределенная судьба» (развитая Дж. Блейном в 1880-е до панамериканизма) и борьба за свободу мировой торговли. Именно над этими концептами и надстраивалась внешняя политика Рузвельта: поправка к доктрине Монро, панамериканизм и «политика открытых дверей» в Китае были переосмыслением и дополнением существовавших идей. Именно доктрина Монро «выполняла роль концепции национальной безопасности, оправдывающей новые направления во внешних отношениях США в тот период, когда страна превратилась в одну из ведущих мировых имперских держав»[100]. Поэтому Теодор Рузвельт в обращении к конгрессу в 1904 году высказался в том духе, что США должны претендовать на роль международного полицейского в Западном полушарии без участия европейских держав, представив эту амбициозную идею как дополнение к доктрине Монро.

Европейцы, наблюдающие морскую мощь США, которая