Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

Нужно спрашивать, как его сделать

Существуют разные возможности

Повторяю: времени нам всегда достаточно

Как для безобразия, так и для серьезностей

Неправильная теория времени выглядит так:

Take – took

Знак того, что идут в неправильном направлении —

Время поджимает

Мое время не равно твоему

Но только вместе

Они наполняют мир временем

mZ + dZ + jdmZ + 1

Человек – временной работник

Совокупность времени можно вычислить

Пока я не знаю как,

Но еще поспрашиваю

Безотносительно воли, время нужно только для того,

Чтобы знать

Когда придет поезд

Как долго варить суп

И как часто нужно праздновать день рождения

Без времени нет пространства

Так что нет пространства без воли

Комната убрана

Суп готов

Вот и пора ехать домой

О том, что нельзя знать, познавать, предчувствовать

Не расскажут, не изобразят, не будут пророчествовать.

Диван

На диване два человека спорили о философии. Один был высокий, худой, смуглый и кудрявый. Другой светленький, поменьше, но пошире. Диван был цвета банально-коричневого – что-то среднее между спорщиками. Про него второй человек сказал так: «Диван вполне убедительный».

Спорили о главном. Сначала о судьбе культурных исследований, потом о водолазании, физике, ценах на плинтус, судьбе страны и жизни «по понятиям». Вопросы морали и нравственности на диванах обычно обсуждаются в конце разговора, хотя всем ясно, что раз обсуждают плинтус, то вот-вот начнется разговор о долге.

– Что такое долг, – говорил темненький, – совершенно непонятно.

– Как это «непонятно»? – проскрипел светленький. – Очень даже понятно, вот вам же понятно, что такое ответственность?

– Никак не понятно.

– Что же тут непонятного? – укрепился в диване светленький. – Разве вам непонятно, что если вы несете ответственность, то вы кому-то что-то должны? Долг – это закон.

– Да ну и кто это сказал? И кто сказал, что это закон?

– Как это «кто сказал»? Закон – долг. Закону я следую, потому что я ответственный.

– Что за закон такой? – подтянул подбородок к шее темненький.

– Всеобщий! – вскрикнул светленький. – Который обязательный для всех. И для вас. Это – нравственность!

– Не знаю я такого закона. Никто никому ничего не должен. Ничего.

– Очень интересно.

– Интересно.

– И как же вы, позвольте спросить, собираетесь принимать, так сказать, нравственные решения без закона? Как это вы, скажите, пожалуйста, понимаете, что правильно, а что нет?

– Очень просто я понимаю. Я вот не хочу торговать гнилой рыбой. Не хочу. Противно оно мне.

– Противно, значит.

– Именно. Неприятно.

На диване немного посидела и пауза. Допили то, что уже было на донышке. Поискали воду. Воды нет.

Дальше диалог мог бы разворачиваться лишь в одном известном направлении – дивану бы пришлось выслушать классический и никуда не ведущий философский спор о том, каково определяющее основание наших поступков. Короче говоря, говорили бы о том, почему жизнь сложная и почему нельзя моральный закон основывать на чувстве, пусть даже на чувстве любви. Наверняка уже звучали бы и фамилии – Канта, конечно, звучала бы. На философском диване лучше остаться без штанов, чем без Канта. Воды хотелось и мне, но, когда я вернулась с бутылкой, в которой было ровно ноль градусов, тема неожиданно изменилась.

– Ложь – это что, по сути, такое?

– Ну что вы в самом деле, опять задаете эти свои риторические вопросы с подковыркой.

– Ничего подобного. Ложь – это что? Никакой подковырки! Если я вру – то что? Это ведь значит, что я одну реальность пытаюсь заменить другой.

– Ну и заменяйте.

– Как это «заменяйте»? Я же как врун, ту реальность, которую я вру, я ее и создаю. Мне теперь в ней жить. А она с настоящей реальностью в конфликте.

– Ну и ладно.

– Как это «ладно»? – возмутился светленький.

– Ну пусть в конфликте. Разве ж есть только одна какая-то реальность?

– Да дело-то не в этом! Дело в том, что у одной реальности к другой появляются неприятные вопросы, да? Так вот эти неприятные вопросы выстраивают между реальностями буквально стену. А как жить? Между мной и ближним – стена.

– В разных и живите, что мешает?

– Как «что»? Как это? Врун – он же всегда боится, что то, что его реальность им придумана, будет замечено, что его, попросту говоря, раскусят. Что будет он пойман как бегающий между этими реальностями.

– Пусть получше врет.

– Лучше врет! Да дело не в этом. Я же именно что перед самим собой неправ. Я же тут сам себя обманываю!

– Ничего вы не обманываете, вы что нравится, то и делаете.

Темненький случайно задел ногой одну из пустых бутылок подле дивана. Все они повалились, раздался грохот, а потом – секундная тишина.

– Вы издеваетесь, что ли?

– Да нет, я просто вас не понимаю. То вы говорите, что врать плохо, то – что врать страшно. Вы уж определитесь.

– Вот! Вот! Определитесь! В этом-то и суть. Я должен определиться. И по отношению к высшей максиме! Согласны?

– Ничего не понял. Какой максиме?

– Врать плохо. Врать – значит создавать новую реальность, подменять ей ту, что есть. А самое важное – всегда нужно понимать, что врешь ты в порядке исключения. Исключения, понимаете? Паразитируя на правде, на норме. Ложь – это отклонение от нормы. А норма – это закон. Вы же хотите, чтобы был закон?

– Да не то что…

– Глупости. Не могу я врать и в то же самое время хотеть, чтобы все тоже врали. Не могу. Нет тогда закона, нормы нет! Согласны?

Согласен ли с этим был темненький и кудрявый человек – неизвестно. Он грустно положил свои большие длинные руки на колени, шея его образовывала полумесяц, а губы стали маленькие и хмурые. Окончательно похожий на грустную птичку, он тер переносицу и дергал носом. Но выглядел почему-то счастливее, чем его поджато улыбавшийся, глубоко и бодро дышавший оппонент.

Обычно в такой философской ситуации либо продолжают пить, либо приходит кто-то новый. Пить было уже нечего, и приходить – некому. И когда показалось, что разговор закончится именно так, в комнату постучался вопрос.

Он был тучный и рыжий. Чем-то напоминал булгаковского Коровьева и как-то тяжело пах. Этот его навязчивый запах не смывался с наших волос и рук