Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

– Почему же, господа философы, мы не могли бы тогда желать того, чтобы в мире не было ничего, кроме правды? Щелк! И все мы теперь следуем моральному закону. Как ни крути, а никто никогда больше не «гражданин соврамши». Ась?

Философы дружно расправили плечи, втянули животы, круглоглазо переглянулись и что-то там щебетательно заговорили. Поминали Канта, Бога, физику и водолазов, плинтус забыли. Они сразу стали очень умные и красивые, и диван всему этому очень шел. Довольная тем, что есть еще вопросы, которые могут усмирить спорящих философов, я тихонечко уснула прямо в кресле.

Вопрос

С вопросом мы встретились на Чистопрудном бульваре. Он тоже стоял в очереди за газированной водой, был одет в серую водолазку, в уже узковатый ему пиджак, а в руках нес потрепанную борсетку. Кантоведы, кстати, гуляют по Чистопрудному бульвару, а не по Патриаршим.

– У вас есть любимый советский фильм? – спросила я.

– Любимый? Наверное, нет.

– А я люблю «Пеппи Длинныйчулок». Когда я была маленькой, я танцевала вместе с ней ее смешные танцы. Я очень любила танцевать. Помните сцену, когда она совсем одна-одинешенька приезжает в город? И там все эти скучные и одинаковые люди поют: «Наш городок не низок, не высок, не близок, не далек, не первый, не последний. А он такой не грустный, не смешной, не толстый, не худой – он средний».

– Что значит «средний?» – нахмурился вопрос.

– Ну это такой, как надо. Такой, как у всех.

– Но все разные – значит, у всех разный? – Вопрос стал совсем хмурым.

– Как вам тогда еще сказать? Городок этот нормальный. Там все просто нормально. Да?

– Значит, у всех все одинаковое?

– Нет, не совсем.

Вопрос разозлился, заплатил за содовую и, ничего не сказав, ушел. Вопросы не любят разговаривать с незнакомками.

——

Норма – это точка равновесия? Между добром и злом? Между «много» и «мало»? Это то пустое пространство между двумя спорщиками на разных концах дивана? Это когда ничего не происходит?

В повседневности норма помогает нам ухватить движущие силы. В «норме» человек словно бы приостанавливает бушующую природу, облекает ее в понятие и закон, стирает все различия. Температура 36,6° – нормальная. Если скорость ветра больше нормы – сидите дома. Если у тебя умер родственник, плакать – это нормально. Если тебе уже год как беспросветно плохо, хотя никто не умер, – это не нормально. Такой вот кем-то созданный бытовой компас. Только пока дойдешь до места назначения, обозначения сторон света поменяются местами.

На компас нормы мы смотрим хоть и для успокоения, но не без опаски. Человеческое стремление утвердить свою исключительность, индивидуальность очень сильно. Но сильно и ощущение, что «исключительная» позиция опасна. Вся природа, говорит Шеллинг, каждый организм стремится к индивидуализации. Жизнь – это процесс индивидуализации. Но это природа; а в мире мы уже выяснили, что быть собой может быть опасно. Индивидуальность встречают с интересом, а провожают либо с любовью, либо с агрессией. Тут никогда не угадаешь. Но если бы в мире не было бы особенностей, а была бы только норма, то не было бы любви.

Любовь2

– Я чудак, но, может быть, такой тебе и нужен.

«Ибо любовь пребывает не в неразличенности и не там, где соединены противоположности, нуждающиеся в этом соединении для бытия, а (повторяя уже сказанное) тайна любви в том, что она соединяет такие противоположности, каждая из которых могла бы быть для себя и все-таки не есть и не может быть без другой»[104].

Шеллинг прав: для того, чтобы была любовь, нужны две личности. Две противоположности, каждая из которых – сформировавшаяся особенность. Гегель добавил, что личности не должны быть связаны даже очень дальним кровным родством, потому что нет нужды связывать в мире то, что уже связала сама природа. Однако это все же только остроумное замечание. Джудит Батлер не зря заметила, что, когда говорят о любви, Гегель – как и Кант – редко приходит в голову.

Зато для Шеллинга любовь – один из главных философских сюжетов. В этом фрагменте из «Философских исследований» он говорит, что любовь – это не эмоция, а особый вид связи, который пронизывает все уровни мироздания, если связь вообще имеет место. Связь любви, как сказано, возможна только между личностями.

Сам он пишет про это мало, но можно допустить, что, если бы мы спросили его, отчего у личностей вообще возникает стремление к друг другу, раз они «могут быть для себя», Шеллинг сперва ответил бы, что «для себя» не значит «сами по себе», а затем, как Платон в «Пире», добавил бы: да потому, что «любовь – это стремление к целостности».

Но и платоновский «Пир» можно прочитать по-разному. Сперва буквально: изначально в природе существовал «высший» пол – андрогинный[105]; андрогины сочетали в себе мужское и женское и были так сильны, что, возгордившись, решили напасть на богов. Зевс и другие боги этого не потерпели; в наказание за дерзость они разделили андрогинов на две части, каждая из которых стала отдельным человеком мужского или женского пола. Только помня о своей изначальной природе, люди ощущают друг к другу любовное влечение, «которое, соединяя прежние половины, пытается сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу. Итак, каждый из нас – это половинка человека, <..> и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половинку»[106].

За все время мира половинки так разбросало по свету, что теперь, если одна встречает другую, обоих охватывает «такое удивительное чувство близости, привязанности и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время»[107], они, как говорит Платон, даже не могут толком сказать, чего хотят друг от друга, кроме как быть вместе. Поэтому определение любви таково: «Любовью называется жажда целостности и стремление к ней»[108]. Но тут сразу напрашивается и метафизическое прочтение. Стремление к целостности – это стремление к Абсолюту. Мы стремимся к нему и к единству с ним.

В каждом человеке мы прежде всего сознательно подмечаем особенности. Они как опознавательные знаки будут определять образы разных проявлений в мире того, что такое человек вообще. Платон назвал бы это идеей человека.

На одной из лекций, где обсуждался «Пир», кто-то из студентов задал вопрос, есть ли у Платона ответ, как понять, любовь это или нет? Как именно я ощущаю это стремление к целостности на уровне сознания? Это можно пояснить таким примером: если по отношению к человеку вы видите