Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

Идея, впрочем, не в том, чтобы сказать, что чтение Канта дает метод, чтобы увидеть, кто перед тобой и как с ним быть, а только в том, чтобы показать, что тема долга и любви связана с темой субъектности, а она – с разумом. Тогда получается, что, если мы всерьез говорим, что никто никому ничего не должен, это означает не свободу, а то, что в отношениях просто никого нет.

Любовь и уважение (долг), говорит Кант, неразрывны: «Когда речь идет о законах долга (а не о законах природы), и именно во внешних взаимоотношениях людей, то мы рассматриваем себя в некоем моральном (умопостигаемом) мире, в котором по аналогии с физическим миром связь разумных существ (на Земле) между собой вызывается притяжением и отталкиванием. Принцип взаимной любви учит постоянно сближаться между собой; принцип уважения, которое они обязаны оказывать друг другу, держаться в отдалении друг от друга, и если бы одна из этих великих нравственных сил ослабла, то <..> (аморальное) ничто с разверстой пастью как каплю воды проглотило бы все царство (моральных) существ»[119].

Прав Глеб только в том, что иногда все это непросто. Мы не можем изменить склонности, но можем найти такой принцип, который их организует правильным для нас образом. Все детские травмы, неудачный романтический опыт – все это под силу организовать разуму, как только он признает, что не хочет больше быть господином Никто в стране Нигде, а хочет, чтобы жизнь двигалась вперед согласно большому выбору, чтобы мир становился больше, яснее и наполненным тем разумным порядком, который только и может внести в него человек.

Ничто

Эксперт по небытию

Написал письмо

Выбросил в окно

Сто тысяч книг

И сник

Эксперт по любви

Лег на дно

Пил курил танцевал

Горя не знал

А потом пришел Бог и сказал

Вы дураки – где диплом?

Шли бы возделывать сад

Строить дом

Сидите теперь по разным углам

Поделом!

Править государством должен философ, говорил Платон. Настоящий философ не особенно заинтересован в мире. Именно поэтому, как бы ни менялись «исторические формации», «социальные классы» и прочие земные выражения человеческого взаимодействия, философ всегда видит, что перед лицом начала и конца все равны. Все равны перед лицом Абсолюта. Несколько позже один из «пяти хороших императоров», Марк Аврелий, добавил, что «Александр Македонский и погонщик его мулов умерли и стали одно и то же – либо приняты в тот же осеменяющий разум, либо одинаково распались на атомы»[120]. Но и эту мысль можно сделать еще более радикальной. Да, каждый из нас равен перед лицом Абсолюта более того, стоит он перед его лицом всегда один. Только каким бы мучительным ни казалось это философское упражнение, оно открывает такую перспективу на небытие (или ничто), в которой неожиданно приобретает не удручающую, а пози-тивную силу.

Современные социальные исследования, главный предмет интереса которых как раз и есть разнообразные земные формации человеческого взаимодействия, единодушны в том, что XXI век можно было бы назвать веком однокомнатных квартир и одиночества. Еще чуть-чуть – и никакого Бытия (= любви и связи) не останется. Однокомнатные квартиры совсем исчезнут – и придут Ничто и Небытие.

Пусть примером этого нарастающего беспокойства послужат сегодня две книги социолога Евы Иллуз: «Почему любовь уходит? Социология негативных отношений» (2023) и «Почему любовь ранит? Социологическое объяснение» (2020). Иллуз ловко объясняет, что одиночество, которое мы чувствуем и по поводу которого, несомненно, тревожимся и даже заключаем о драматическом приближении голого и недружелюбного Ничто к нашей жизни, является «прямым социологическим последствием тех методов, с помощью которых потребительский рынок, терапевтическая индустрия и технология интернета»[121] организуют нашу свободу. Философ же, всегда одной ногой находящийся в мире идей, где никакого потребительского рынка нет, а «мир» в некотором смысле все же есть, с этим не согласится. Точнее, согласится только в том, что одиночество неразрывно связано со свободой, а значит, в нем есть сильное продуктивное начало. Поэтому, вопреки утверждениям Иллуз, преодоление гнетущего и «ничтожного» состояния связано не с тем, чтобы изучить социологические явления, а с тем, чтобы, напротив, в нужный момент уметь от них отклониться.

Права же она в том, что «технологии интернета» сделали опыт одиночества – и поэтому еще и опыт Ничто – намного более обширным и глобальным. В то время как толстовский герой из повести «Смерть Ивана Ильича» (1886) с ужасом осознает себя перед лицом Ничто и заключает, что смертны, оказывается, не только друзья и соседи, но и он сам, современный герой до этого открытия мог бы и не додуматься. Слишком он занят мировыми злоключениями и новостями, пугающими, что Ничто вот-вот придет не с севера, так с юга. И для того, чтобы увидеть свое собственное ничто, свое начало и конец, ту точку, где начинается подлинная жизнь и свобода, у него уже нет ни времени, ни сил. Ничто на самом деле особенно страшно, только если мыслить его внешним. Если же оно начало и конец осознанной внутри себя свободы, то оно дружественно и родственно как времени, так и бытию.

Философия XX века, особенно в лице Мартина Хайдеггера, сделала все возможное, чтобы укрепить сознание того, что человек заброшен и одинок перед лицом Бытия. Колоссальное заблуждение, развеять которое можно, только отступив на много шагов назад. Например, к Шеллингу, еще в ранней юности отметившему, что, как бы он ни старался, никакого небытия помыслить не может, есть только «недостаточность Бытия», и ощущается она изнутри.

При этом Хайдеггер, как и представители экзистенциализма в целом, настаивал и на том, что настоящая свобода и жизнь обретается человеком только при столкновении с чем-то совершенно ужасным, например с Ничто. Эту мысль очень точно сформулировал Карл Ясперс, обозначив опыт небытия или обнаружения «ничто»[122] как «пограничную ситуацию»[123]. Примеры таких ситуаций – «смерть, случай, вина и ненадежность мира»[124], в существовании которого мы на самом-то деле в повседневности не особенно сомневаемся. Одновременно с негативной риторикой, говорит Ясперс, в «пограничных ситуациях» содержится «побуждение» к тому, чтобы «в ситуации крушения обрести путь к бытию»[125].

Ясперс поэтому кажется очень обнадеживающим. В поисках истока философии, такого, который каждый человек мог бы обнаружить в самом себе, Ясперс хоть и не отбрасывает