Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

районе Восточного Берлина он, как и полагается немецкому мальчику, провел мне основательную экскурсию по своему жилищу, чтобы я хорошо понимала, с кем имею дело, и то, трудно ли ему быть человеком. Жаль, что я не научилась и так и не научусь определять это по кухням и прихожим, хотя, казалось бы, для чего они еще нужны?

– Ничего себе, сколько запасов!

– У меня и у родителей всегда есть дома овсянка, рис и все такое. Как они говорили, а вдруг придет война?

– Вдруг?

Этого он почему-то не понял.

– А почему ты рассталась с прошлым парнем?

– Это было давно.

Если бы он мне совсем уж не нравился, я не оказалась бы на его кухне. Но все же моя внутренняя кухня еще находилась на капитальном ремонте.

– Не очень просто встретить человека, с которым интересно. Я сейчас читаю много Гумбольдта. Ты вроде бы не очень любишь читать, но есть отличное кино. Про его экспедиции и про их отношения с математиком Гауссом.

– Давай посмотрим «Мальчишник в Вегасе»? Ты смотрела?

– Это было давно. Давай.

——

Я знала, что Uber повезет меня домой еще до того, как в ванной высохнет пол. Плохой наша встреча не была, но слишком она оказалась «причинно- следственной». Человек все же не имеет к себе инструкции по применению, хотя радости в этом больше, чем горести. Но одна фраза из нашего разговора оказала большое влияние на то, как и он, и я будем в следующий раз начинать причинно- следственные связи. Бэн спросил меня:

– Что тебе нравится в постели?

– Чтобы человек был хороший.

Такого в инструкции не было. Бэн осторожно присел и стал рассматривать свои пальцы ног, колени, бедра и живот. Но ничего в пределах кожного покрова не дало ему ответа на вопрос, а хороший ли он человек. Наверное, не самый плохой, только он все же не спросил меня, что это значит.

Может быть, я пришла к нему в гости, потому что чем-то он мне напомнил Гаусса из этого фильма. Говорят, что Гаусс, когда занимался любовью с женой, периодически отбегал к столу, чтобы записывать открытия, которые ему приходили в голову. Кажется, его жену это очень обижало. Меня, наверное, не обижало бы. В конце концов, Гаусс умел в постели самое главное – начинать новую причинно-следственную связь.

Exil

когда-то я мечтала о Неве

широкой, впадающей в море

каменных плитах везде

кроме неба

о золотых рамах фламандцев по выходным

книжном магазине под куполом

там солнце

ленивое и продроглое

о пластиковых стаканчиках, которые съеживаются от черного чая

сахарных шайбочках на проспекте,

они делают пальцы неподвижными, липкими, сладкими,

как во сне

и тепло

мечтала

о блеске Дворцовой площади,

и своих глаз Петр меня так крепко там

обнимает

а нрав у него суровый

да мечты все сбылись своеобразным образом

не рекой я окутана, а каналами

домики узкие и флори́стые

люди красивые и одномерные

заметьте, что не «но», а именно «и»

быть первым – русская традиция

преломить хлеб – тоже, ломать – тоже

но

Россия – наше отечество, а смерть – неизбежна

вот если бы Петр остался в Голландии,

он не был бы первым

тут первым быть неприлично

нужно быть ровно

посередине

уходить с работы в то время, когда

Кант выходил на прогулку

так я и делаю, а еще —

вижу, как по Утрехту

«для плезера» едет Петр

и падает прямо в канал

вот бы порадовать Радищева

рассказать ему наконец, где же у нас столица

а то все не могли решить

кто-то смотрит сейчас на памятник,

царя в «великанском виде»[128]

Петру на земле своей нет опоры,

конь его беспокоен,

но почему им тесно на воле, но не тесно в канале

этого нам не знать

Амстердам – наша столица

шепчет мне памятник Спинозы

зачем тебе, Спиноза, столица,

говорю я, у тебя ведь все – Одно.

Амстердам, говорит он, тоже стоит на реке,

река эта тоже впадает в море

море это тоже впадает в космос,

где есть какой-то непонятный порядок

но ясный ответ на вопрос

почему нечто, а не ничто.

«Хорошей дороги», – было написано на моем бумажном стаканчике от Российских железных дорог. Да, тут поезда никогда не опаздывают, прошло несколько лет, а так и не знаю почему. Все это было ранней зимой 2022 года, прямо в Петербурге. Он мне никогда не снится, в отличие от Москвы или Уфы. В Петербурге я успела попрощаться с каждым влажным камнем. Хорошая душа – сухая душа; это ведь Гераклит говорил. Каждый камень я поблагодарила – за прошлое, за то, что оно все было, но еще будет, за то, что оно есть, в конце концов. И за то, что время дружественно любви. И пока поезд еще не пришел – а пришел он вовремя, – а ветер не до конца раскусил мои околевшие губы и не скукожил пальцы, мы с Фридрихом крепко держались за ограждение канала и пели: «Беги, неспокойная Анна, беги, неспокойная Анна, беги, неспокойная Анна, не оглядывайся назад. Прошлое – это усилие. Прошлое досталось тебе дорого. Но могло бы и дороже. Помни об этом и не оглядывайся. Беги, неспокойная Анна, беги». Анна бежала и пела, а Фридриха безбилетного высадили на полдороге:

Плох тот солдат, что не хочет стать адмиралом.

Ты от всех от них убежала.

Теперь от холода

Вой.

Петербург строил мужчина.

Он резкий, с характером, брови нахмурил, поздно пришел и пьяный, бьет тебя иногда, кричит так, что стыдно перед соседями.

Но говорит: я же любя.

Москва только в первые годы замужества

Красит ресницы.

Потом говорит, где ты шлялась, где деньги, бьет сковородкой, ни ласки вам, ни любви.

Воля

добрая воля