Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

так зачем же ей Я

Если Кант в «Основоположениях к метафизике нравов» прав и действительно «нигде в мире, да и нигде вне его, невозможно мыслить ничего иного, что могло бы считаться добрым без ограничения, кроме одной только доброй воли»[129], то вопрос резонный. Добрая воля сама по себе, а я тут при чем?

Речь на самом деле не об этом. Для Канта любой поступок возможен только потому, что у человека есть воля, которую он определяет как «практический разум»[130], то есть способность совершить некоторое действие. Воля нужна нам как для того, чтобы налить стакан воды, так и для того, чтобы перекроить карту мира. Вопрос только в том, какое «желание» воля будет исполнять.

Желание? Все наши представления, все мысли и идеи, которые появляются в голове, возможны благодаря, как обозначил Кант, «способности желания». В самом его тексте определение воистину зубодробительное: «Способность желания – это способность существа через свои представления быть причиной действительности предметов этих представлений»[131]. А «жизнь», таким образом, «есть способность существа поступать по законам способности желания»[132]. Но на самом деле за этим определением стоит очень простая и даже прагматическая идея. У каждого человека есть различные представления («нужно купить билет на поезд»), при этом он способен быть причиной того, чтобы они из представлений становились реальностью; я захожу на сайт и покупаю билет. Законы этой способности таковы: во-первых, способность желания, в отличие от просто фантазий и блуждающих мыслей, всегда демонстрирует нам некоторый «зазор» между представлением и реальностью. Если я не просто «фантазирую», а действительно что-то хочу, то воля будет зудеть, страдать и всячески стремиться реализовать желаемое. Во-вторых, желание и воля, с точки зрения Канта, имеют смысл только в контексте того, что саму волю в конце концов определило. Так, если просто следовать всем желаниям подряд и не отслеживать, на каком именно основании желание реализовывается с помощью воли, это уже не человеческая жизнь, а следование инстинктам.

Стремящаяся реализовать желание воля может быть определена либо разумом, либо склонностью. Чаще всего случается последнее. Например, я голодна, и вот у меня появилось представление: хорошо бы сейчас овсяной каши. Я, следуя склонности, направляюсь волей на кухню и получаю желанный завтрак. Кант настаивает, что все склонности у человека от природы и в этом смысле он ими определен. Пример с кашей бытовой, конечно, – воля, как то, что неразрывно связано с жизнью, должна быть использована для реализации наших природных потребностей. Но так как от природы у нас есть и аффекты, Кант опасается, что следование одной только склонности опасно. В гневе, зависти или ярости человек может направить свою волю так, что она принесет разрушение и ему, и миру.

Так как склонности даны природой, в которой все определено и происходит для нас в рамках причинно-следственных связей, Кант искал способ найти перспективу, из которой от природы можно как бы отодвинуться, не потеряв при этом само понятие воли. Так он обнаружил, что человек в силу того, что он разумен, может определять свою волю не только склонностью, но и разумом. Разум может подчинить волю так, что она будет следовать не склонности, а определенной формуле разума, структурирующей наши желания, – императиву. Их, согласно Канту, для человека возможно два: гипотетический и категорический. Гипотетический императив, хотя и основан на логической процедуре «если – то», помогает лишь распознать природные законы и воспользоваться ими. Например, если я никогда больше не буду есть, то умру. С его помощью я также могу увидеть, как по-разному можно подойти к одной и той же жизненной проблеме: если я хочу быть философом, мне надо читать Платона или Канта. Гипотетический императив, таким образом, хорош «для какой-то возможной или действительной цели»[133].

Категорический же императив хорош «сам по себе» и касается формы поступка, а не его содержания. Самая распространенная его формулировка звучит так: «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»[134]. Слово «максима»[135] означает субъективный (личный) принцип действия. Например, я могу иметь в качестве максимы положение «я никогда не вру», но возможен и более житейский пример: «каждое утро я начинаю с кофе». Максима означает принцип, на основании которого человек принимает решение делать так, а не иначе. Добрый и моральный поступок, таким образом, – это такой, максима которого человеком может одновременно мыслиться как всеобщая. Могу ли я, совершая какой-то поступок, одновременно считать, что мое основание поступка станет основанием для всех возможных поступков в мире? Кант призывает нас мысленно дойти до самой последней границы мышления.

Поразительным образом окажется, что всеобщая максима, которая, согласно Канту, может организовать и направить к добру любую человеческую волю, математически точна и отсылает к элементарному принципу устройства нашего Я – его неспособности мыслить организацию как противоречие (логический закон: невозможно, что одновременно есть А и не-А. Пример тут тоже очень простой: допустим, моя максима «врать, если выгодно». Может ли Я, если оно по определению не может мыслить противоречие, врать и одновременно желать, чтобы максима лжи стала всеобщим законом? Конечно, нет, ведь если я вру, то мой успех как лжеца возможен только на основании того, что нормой (законом) в мире является правда. Если бы врущий исходил из того, что ложь – это всеобщий закон, он оказался бы в таком мире, где попросту не мог бы соврать. Так зачем в нем тогда вообще было бы Я?..

Кант

Портрет Канта был нарисован маркером на стене одной из подземных парковок в Штутгарте. Как же это произошло?

——

Немецкие философские летние школы, конференции и прочие академические мероприятия существенно отличаются от тех, что проходят в других странах. По всей видимости, стремление к системности и порядку сформировало не только содержание немецкой классической философии, но и то, как ей до сих пор занимаются. В то время как русскоязычное и англоязычное академические сообщества стремятся сделать как можно больше интеллектуальных пируэтов и неожиданных поворотов, для немецкого стиля характерны концентрация и усидчивость. С девяти утра до почти восьми вечера мы практически без перерывов сосредоточенно и педантично читали и обсуждали тексты, при этом минимально отклоняясь от того, что в самом тексте было написано.

Тема одной из встреч была «Дух и природа в немецком идеализме». Это значит, что много читали Канта, Фихте, Гегеля, Шеллинга, Маркса и немецких романтиков. Главный вопрос этого