Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

может отбросить Я от мира безвозвратно далеко. История Вальтера Фабера в этой связи и правда закончилась дурно. Кажется, обнаружить Я в зрелом возрасте – все равно что перенести тяжелую болезнь. Теперь, когда рефлексия открыла Фаберу два измерения – внешнее и внутреннее, он заболевает раком. Оказывается, сознание внутреннего и внешнего с непривычки не так-то просто удержать.

Может быть, внешнее тогда лучше выдумать? В «Назову себя Гантенбайн» (1964) Фриш попробовал посмотреть, как же это будет выглядеть. Возможно, не нужно совсем ничего, кроме Я? Пусть оно выдумывает внешний мир? Мы привыкли, что «человек что-то испытал, теперь он ищет соответствующую историю, нельзя, кажется, долго жить, что-то испытав, если испытанное остается без всякой истории»[158]. А если наоборот? Главный герой, как пишет Фриш, решает тогда примерять истории как платья.

«Назову себя Гантенбайн» не дает ясного ответа на вопрос, можно ли ограничиться одной только рефлексией и воображением. На это Фриш отвечает «Штиллером» (1954). Господин Штиллер выдумал самого себя – теперь он американец Джеймс Ларкин. Но только быстро выясняется, что мир его новых историй не принимает, ведь каждая рассказанная история не только происходит из Я, но и все Я происходят из Абсолюта. А это значит, что особенно наврать не получится. Слишком уж тесно связаны все настоящие истории, пришедшие в мир, а совсем уж сказочным в нем просто нет места.

Небытие

«Небытие убивает, но убивает руками бытия. <..> Всякий раз небытие одним прыжком настигает нас. Оно встречает нас у нашей цели; мы бежим от него, а оно, улыбаясь, идет нам навстречу. Бытие только тень небытия, его изнанка. Небытие повсюду и всегда: в дыхании, в пении соловья, в лепете ребенка… Оно – сама жизнь!»[159]

Французскому философу Рене Декарту могла прийти во сне эта совсем противоречащая идее смыслопорождающего Абсолюта мысль. Но в итоге так написал не Декарт, а Арсений Чанышев в «Трактате о небытии». Декарт же тихо спал на печке, где в День святого Мартина проснулся от озарения: «Cogito ergo sum!» Так формула «Я мыслю, следовательно, существую» стала главной движущей силой западноевропейской философии. Студента философского факультета теперь с порога учат тому, что Декарт впервые поставил вопрос о Я, а еще придумал «метод радикального сомнения». Пользуясь им, нужно сначала представить, что, например, чашка на столе другого цвета, потом – что ее нет вовсе. Дальше – что нет ни чашки, ни стола. А потом – что другим стал весь мир и даже то, что его нет. Ведь единственное в мире, что существует, вне всякого сомнения, согласно Декарту, – это Я. Все остальное могло бы быть другим. Впрочем, история показала, что это еще не самое радикальное, что можно сказать о Бытии.

Только не так уж и сложно представить, что мира нет. Ну нет его и нет. Ясно же, что когда-то его совершенно точно не будет. Ведь «небытие» и правда «убивает руками бытия»? Намного труднее представить то, о чем говорит уже не только чья-то философия, а метафизика: что мира могло и не быть. Для этого нужно не просто мысленно отступить от мира столов и стульев, а сделать максимально возможный шаг назад – найти перспективу самого Абсолюта и уже не только помыслить, но и воспринять Ничто; но при одновременном восприятии того, что что-то из многочисленных космических измерений все же реализовалось, и это совсем не самоочевидно. Всего этого могло бы и не быть.

Молодой Фридрих Шеллинг бесконечно прав в том, что мы можем помыслить только «недостаточность» бытия, но не его полное отсутствие. «То bе оr not to be?» – этот вопрос был бы для моего чувства совершенно безразличен, если бы я мог мыслить полное небытие»[160]. Но уже известно, что небытие нельзя мыслить, мы воспринимаем его как-то иначе. Но как?

Одна из главных философских стратегий, как можно оторвать человека от мира столов и стульев и «отбросить его к Абсолюту», – призвать его к удивлению. Или еще более радикально – обратить его внимание на чудо. Чудо (перехода от Небытия к Бытию) всегда состоит в том, что произошло нечто, что, может быть, было вообще невозможно, то, чего могло бы и не быть. Мы не можем объяснить это в рамках причинно-следственных связей, то есть из перспективы уже случившегося мира. Мы не можем указать на то, почему случилось это нечто, а не ничто. Сам Шеллинг уверенно заявит это только в конце жизни, в «Философии откровения», а очень близкий ему по философскому духу Витгенштейн в самом начале жизни, когда скажет, что мистическое – это не то, как, а то, что мир есть. Другой Фридрих – Каспар – узнал об этом в горах; он, наверное, смог посмотреть на мир глазами Небытия.

Возраст

Мне шестьдесят один год. Сегодня исполнился. Я взрослый мужчина.

– Олег, ты сегодня во сколько вернешься?

Да где же эта синяя папка?

– Олег!

– Минуточку, ты не видела? Около 11.

– А, вот она, целу'ю, дорогая.

– Мясо купи!

Мне 61. Это 16 наоборот. Это 106 без нуля посередине. Это ужасно много, а все равно я дурак дураком. С синей папкой под мышкой. У Раскольникова тоже было что-то синее. А, нет, не папка. Занавески. Я так и не понял, что этим хотел сказать автор.

В 26 я уже знал достаточно много. Нащупал первые границы познавательных способностей и их безграничность. Теперь это случается все реже и реже. Я привык удивляться одному и тому же. Радоваться одному и тому же. Но, чтобы не потерять и этого, я решил демонстративно и торжественно умереть в 36.

36,5 – температура моего тела. Я всегда недотягиваю до совершенства. Эти 0,5 – они ни туда ни сюда. Остаюсь дурак дураком, а как тут не злиться, ведь границы познания безграничны.

«Олег, ты забыл дома очки». А, нет, это старое сообщение. Нужно было кому-то позвонить. Кому?

Мне 61, но я выгляжу лучше. Мне не уступают место в метро. Но теперь и я сам не уступаю. Сейчас я в какой-то очень переломной точке – решения вколочены в повседневность, и теперь уже они как будто бы последние, как будто бы это финишная прямая, где я наконец определился – и дальше будут только «пряники». Какое-то странное слово – «пряники». Их еще кто-то ест? Мама в детстве по праздникам всегда приносила мятные. Никогда их не любил.

Мне 61, и за всю мою долгую жизнь у меня было столько