Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

было когда-либо сомневаться, что в том мире подобное соединяется с подобным – именно внутренне подобное – и что всякая здесь уже божественная и вечная любовь непременно найдет там свое возлюбленное: не только то, что было узнано при жизни, но и то, что оставалось неведомым, к чему стремилась душа, любящая, напрасно ища на земле тот небесный отклик, который уже звучал в груди. Ведь в этом столь внешнем мире законы сердца не имеют силы. Родственные души разделяются здесь веками, расстояниями или хитросплетениями судьбы»[161].

Песня

Музыка есть не что иное, как ритм первообразов природы и самого универсума, который посредством этого искусства прорывается в мир отображений…

Фридрих Шеллинг «Философия искусства»

Сначала больно. Это ощущается всем телом. Потом ты даешь боли имя, ищешь слово. У него мог бы быть и цвет, но чаще – звук. Слову нужно место. Тогда появляется еще одно и даже несколько. Одно немного выше, другое ниже на два тона. Опять почему-то получилось в до-минор (С-moll). До – потому что начало; минор – потому что всякое начало трудное.

Музыка, как и философия, стремится ухватить абсолютное созерцание мира. Мир как целое нельзя назвать, но можно изобразить, то есть спеть. В «Философии искусства» Шеллинг поэтому говорит, что если искусства бывают «словесные» и «изобразительные», то музыка, несомненно, принадлежит к изобразительному искусству. Он так же пишет: «Сократ говорит у Платона: музыкант – это тот, кто от чувственно воспринятых гармоний переходит к гармониям сверхчувственным, умопостигаемым и к их пропорциям»[162].

Я открываю Ableton, перебираю клавиши. Чем больше раз играешь одно и то же, тем менее больно. Словно сотворится какой-то мир и живет теперь своей жизнью. Кто-то потом это послушает и почувствует себя там дома. Сохранить. На экране волны и много разных цифр. Как так получается, что «Пожалуйста, не умирай» – это еще и цифры на экране? Волну можно подвигать туда-сюда – и уже непонятно: умирай не умирай. Все одно. Мне тоже есть кому предложить «солнце вместо лампы», но для этого теперь нужно найти другие слова и другие аккорды.

«Ляг на траву и смотри в потолок»? Пусть пока так, и A-moll. Пишу партию синтезатора. Это значит, на экране появляются не волны, а цифры или много разных блоков. Их можно менять местами, передвигать. С болью так не сделаешь. Шеллинг говорит: музыка выражает идеи, а это значит, что все произведения искусства – это «организмы»[163]. Все так: песни, как маленькие, невозможные раньше миры, творятся чьими-то ловкими пальцами и, так же как и настоящие миры, могли бы и не быть, но есть только тогда, когда их поют или слушают.

Прекрасное

Разговаривали очень долго, пришли к однозначному ответу на все времена: «Прекрасное – трудно»[164]. Всё так.

Боль

Женщине напротив изменил муж. Одной рукой она теребит полосатый пластиковый пакет, другой дергает шарф. Очки в метро запотели, и еще не видно, что она плачет. Но если она едет до «Новослободской», то это станет ясно не только мне. Слева мужчина в ушанке. Он зол на сына, который опять принес двойку по алгебре. Но он не будет его ругать. Он только что был в поликлинике, у него рак. На заводе из-за этого едва ли дадут больничный. Нужно будет что-то придумать. Он все равно уступил место беременной девушке. Она смеется и смотрит в экран телефона. Но радость скоро пройдет. Я пока не знаю почему, но это совсем скоро. Что там, в другом конце вагона? А нет, не успею. Зашел мужчина, лысый и хмурый. Он громко говорит по телефону, и, хотя связь срывается, уже вот-вот пропадет совсем, он может разобрать, что его дочь опять не пришла домой. Он совсем не заметил, как толкнул плечом бабушку, у нее выпала из рук сумка и по всему вагону разлетелись яблоки. Она нагнулась их собирать и упала. Ей помогли подняться, усадили прямо напротив дедушки в грузном пальто. Она посмотрела на него и расплакалась. У ее покойного мужа было почти такое же. Она протянула ему яблоко, но ничего, конечно, не сказала.

——

Если верить современным физикам или древним грекам, мира когда-то не было. Никому не было ни больно, ни радостно. Потом, как рассказывает Гераклит, Бог достал откуда-то доску для шашек – и все началось. Правда, кто-то говорит, что это были кости, а не шашки. В любом случае произошел взрыв – и Вселенная начала расширяться. Это менее точно, чем то, что жизнь – это игра в шашки. И еще менее точно, что любая субстанция мира обречена страдать. Шопенгауэр выгуливал пуделей, когда понял, что все дело в теле. Оно сковывает активную волю, вот она и причиняет страдание неуклюжему телу.

Буддисты, которых Шопенгауэр очень любил и читал, тоже говорят, что в Бытии страдание неизбежно. По крайней мере, если ты имеешь дело с какой-то его частью. Однако можно постараться перестать видеть Бытие «по частям». Один из способов это сделать – медитировать и тем самым соединить все части в единое. А что общего у всех частей? Все они, конечно же, страдают. В этом одно из буддистских убеждений: нужно сознательно погрузиться в страдание другого человека, прожить его, потом уже двоих, потом группы людей – так до бесконечности. Это соединит тебя с миром.

У философа другая стратегия. Когда он выходит из метро, то просто на секунду думает, что мира могло бы и не быть.

Многие говорят, что боль – это знак роста. Многие говорят, что боль – это сигнал, когда что-то идет не так. Многие ищут боли, но всегда чтобы убедиться, что они растут. Многие думают, что без боли они словно бы не заслужили радости. Но кто-то от нее бежит.

Философ должен быть смелым, потому что путешествие в мир идей – это больно. Есть что-то в самом переходе от вещей к идеям, что заставляет чувствовать перемену. Но, может быть, только сегодня (ведь, чтобы прорваться в мир идей, нужно оставить позади столько структур) так больно. Может быть, греку было легче?

Самолет приземляется в Анкаре, и я чувствую толчок. Всем-всем-всем там было, есть и еще будет очень больно.

Женщина

– У вас всего два недостатка для этой работы. Вы еще молоды, и вы женщина. Но первый скоро пройдет.

Случай на работе

Никакого пола в