Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

Мужчина

Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж.

Псалтырь 126:1

Район был шумный, суматошный, немного расхлябанный, но таковы почти все районы Берлина. Если получится ее снять, то это будет уже двенадцатая квартира за год.

Дом красивый, старый фонд. В таком я выросла у бабушки и дедушки. В таких квартирах балкон всегда пахнет никогда до конца не высохшим лаком.

Мне открыли дверь. Мужчина в спортивных трико и бордовой рубашке. Худой и лохматый.

– Я мужчина, учитель физики из Румынии, – представился он, а я так и не узнала его имени, – я выеду через неделю. Натали велела показать вам квартиру. Проходите. Обувь можете не снимать.

Мы быстро осмотрели комнату, кухню, ванную и балкон.

– Тут, – сказал он, – ванная. Стиральная машинка работает, но к электричеству она сейчас не подключена. Я мужчина, я стираю руками. – После чего многозначительно кивнул головой, указав на тонкую батарею, на которой висело много тонких и одинаковых носков. – Я стираю прямо над ванной. Полагаю, вы не будете так делать. Вы женщина.

Я молча кивнула.

– Тут у вас будет кухня. Духовка не работает. Я физик и мужчина – я пытался чинить. Не работает. А это дверь морозилки. Она иногда отваливается. Но за 10 евро вы сможете купить новую. Правда, я не знаю, как вы ее установите, вы женщина. Но плита работает. Я готовлю себе сам. Покупаю банку тунца, делю на две части и мешаю с рисом. Это мой обед. Я могу питаться просто, я мужчина. Теперь – спальня. Диван можно будет разложить, но вам, наверное, интересно посмотреть на шкаф. В нем я храню чемодан и рубашки. Всего у меня их семь. У вас должно быть больше, ведь вы женщина.

Мне только показалось, что, пока он держал дверь шкафа открытой, я бессознательно насчитала больше семи. Может быть, у физиков есть еще какое-то измерение в шкафу? У философа точно было бы.

Какое-то время мы молча смотрели с балкона на строительные леса соседнего дома.

– Витгенштейн говорил, что всю его философию нужно сначала хорошо уяснить, а потом отбросить как строительные леса, – сказала я, не отрывая взгляда от шумной стройки.

– Кто такой Витгенштейн?

– Философ.

– Вы любите читать?

Я кивнула. Стало грустно. Я точно знала, что не буду чинить духовку и дверь морозильной камеры. У меня точно не больше семи рубашек, а на полки я поставлю те несколько книг, что взяла когда-то с собой.

– Вам понравилась квартира? – словно бы более дружелюбно спросил он.

– Хорошая, – ответила я.

– Вы любите физику?

– Немного. Больше люблю метафизику.

Он, кажется, это не услышал.

– Это правильно, физика – это мужская наука. Если будут еще вопросы – звоните. Но сразу скажу, я оставлю тут чемодан до сентября, надеюсь, это не помешает. Я также оставлю стул, вы можете им пользоваться, я сам принес его с улицы – он очень хороший.

Строительные леса не были отброшены даже в августе. А были ли отброшены потом, мы не знаем. В квартире, кроме чемодана, осталось несколько учебников по физике. Иногда я листала их и всегда удивлялась, как точно в них рассказывается детям о том, что в мире есть, и как совсем не уделяется внимание тому, чего в нем нет. А главное, тому, что мира могло бы и не быть. Словно бы дом строили не ради дома, а ради строительных лесов.

Животные

Все как у людей —

Меня зовут кот Сергей.

Вижу я картинками черно-белыми, романтических притязаний лишен, хотел стать художником. Живу у Петровых на даче. Они, как мне кажется, хорошие люди, кормят изрядно, да и еще не этими пакетами, а со стола.

Отец семейства – большой, чернобровый. Творчески амбициозный господин. Вежливо терпит меня, но по имени не обращается. Доволен не мной, а тем, что гости его мне умиляются. Тогда он говорит, поглаживая усы: «Да вот, подобрал».

Я его понимаю, не злюсь. Он большой и тучный. Уже не гибкий, как мы, коты, да и никогда таким не был. Многое у него не получается, а то, что получается, право, можно было хвалить и больше.

Проблема его заключается, мур, в том, что как мужчина он не хочет ничего менять и пуглив как мышь. Но как человек… ведь у души человеческой нет пола (у кошачьей – есть). Вот он и страдает. Видит тягучие сны, а я их подсматриваю. Жалко его. Иногда я желаю ему быть котом.

Его хозяйка, то есть моя хозяйка, женщина цепкая. Всю ее разглядеть не получается, ну если только со шкафа или дерева. Но на дерево все нет случая залезть, а шкаф упирается в потолок. Признаюсь вам. Я, мур, большой мастак потоптаться на ее округлостях или на спине, все мягкое и теплое. Пока хозяин не видит. Она в душе́ мягкая и нежная, как все женщины. Иногда она плачет без причины или злая и грустная весь день. Я вот хозяина понимаю, а ее нет. Да, это все потому, что она женщина. А женщины и кошки непонятные. Повезло, что я кот.

Дети их на дачу уже не ездят, но я всех их помню – хорошие дети. В отличие от котят, они побольше, но растут как-то долго. Я бы даже сказал, всю жизнь, и вроде бы даже не вырастают.

Люди, конечно, странные. Их жалко, им тяжело. Язык у них какой-то сложный и не один. Огромные они, тяжелые и все время чем-то заняты, постоянно болеют и нервные.

Хозяин ходит на работу пять раз в неделю, а в кабак – один раз. В пятницу. Мы с Василием тоже в пятницу встречаемся, баба Лада выставляет миску молока под калитку. Баба Лада была бы хорошей кошкой. Живет она правильно.

У Василия вот вообще нет хозяев. Я таскаю ему иногда что-то от Петровых. Василий рассказывает, что год назад его бросила подруга, а детей своих он так и не видел. Такое часто бывает у людей, говорю я ему. Теперь он пьет прокисшее молоко, от него приятно кружится голова, и он про все забывает. Вчера Василий принес птичку – сам поймал. Я такое есть не буду, я завязал. Василий говорит, что я зазнался. Да нет, я просто ищу баланс между природой и обществом. Хотя и знаю про