Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Что она понимает в удаче, в рыбацком счастье?

Где-то внизу, в толще зеленой морской воды, ходят большие косяки рыбы. Мириады серебряных тел снуют во всех направлениях и на разных глубинах. Попробуй, рыбак, найди их, заставь войти в сеть — и вытащи на борт судна сверкающую, трепещущую добычу!

Искать свою удачу будешь ты, рыбак, или — добывать?

В кубрик сейнера ведет трап. Над трапом прибита подкова. Старая, ржавая подкова. Она так же стара, как и этот поскрипывающий на каждой барахляной волне сейнер. Подкова была приколочена когда-то и кем-то, еще при царе Горохе. По морскому поверью, она, как известно, приносит счастье, охраняет рыбаков и моряков от напастей и всяческих бед.

Старушечье поверье! Нынешний экипаж старшины Калмыкова не верит, конечно же, приметам. На подкову просто никто не обращает внимания, хотя каждый, кто спускается в кубрик, невольно скользит по ней безразличным взглядом и чуть не задевает ее головой.

Нынче старшина почему-то вспомнил о ней. И железка напомнила ему, что действительно корабль вышел искать удачи. На кормовой площадке сейнера лежал кошельковый невод. Такие невода пока еще были в диковинку на этом побережье. Старшина Калмыков делал с ним пробные заплывы. Трижды выходил «Вест» с кошельковым неводом и каждый раз возвращался пустым.

Может, сегодня, в четвертый рейс, рыбакам улыбнется счастье?

Калмыков не был романтиком. Он не в плавание шел, не в рейс, а на работу. Он и в море оставался немножко крестьянином — хитроватым, недоверчивым, осторожным и себе на уме. В море он выходил как некогда в поле: подоспела пора — надо идти. И, конечно, дома он считал себя лишь тогда, когда чувствовал под ногами не зыбкую палубу, а твердую землю.

Случилось так, что после службы в армии ему пришлось остаться на этой далекой от родной Смоленщины морской земле и стать моряком. Он стал рыбаком вопреки всем своим привычкам и понятиям: так сложились обстоятельства. Выписал мать с малой сестренкой, женился, народил двоих детей — сына и девочку — и остался здесь надолго… навсегда. И втянулся в новое для себя дело — стал рыбаком.

Калмыков по натуре своей был человеком работящим. И сметка у него была. А теперь, когда за ним была такая большая семья, он трудился вдвойне. В районной газете частенько писали о его трудовых успехах. Он получал премиальные, он зарабатывал столько, что  х в а т а л о. И он привык называть то, чем занят, — работой. До сих пор он не мог по-настоящему привыкнуть к тому, что сельдь, которую он добывает, — обыкновенная рыба, как и всякая другая, и что она не селедка. Ему до сих пор было странно, что она не соленая.

И вот сегодня эта чертова девчонка. По своей крестьянской, многими поколениями привитой осторожности он с детства приучен был на всякий случай остерегаться в пути и пустых ведер, и попа, и черной кошки… Но с той же крестьянской сметливостью Калмыков знал и принимал другое, также издавна подмеченное в природе поколениями: когда можно ждать дождя, когда падут заморозки, когда наступят оттепели.

И потому скорей из минутного, не свойственного ему озорства, чем от глубокого внутреннего убеждения, он подманил пальцем высунувшегося из машинного отделения матроса Петюнина и, указав на подкову, приказал командирским тоном:

— Снять эту… штуковину!

Петюнин, ухмыльнувшись всем своим чумазым подвижным лицом, приложил два пальца к кепке-восьмиклинке:

— Есть снять эту… хреновину! — Но все-таки не удержался и приклеил свое любимое: — А шо?

И скрылся. Через минутку он вновь вынырнул на палубу, держа в руках молоток и зубило. Послышался лязг и стук. Петюнин с явным удовольствием выполнял приказание начальства.

Калмыков недолюбливал Петюнина. Не потому, что тот был нерадив в работе. Совсем не потому. Петюнин трудился наравне со всеми. Дело в другом. Калмыков считал Петюнина слишком легкомысленным и даже находил в нем сходство с обезьяной, хотя в жизни не видал ни одной, кроме как на картинке.

Многое не нравилось старшине в Петюнине. Даже его тонкие, ниточкой, черные усики были старшине противны, а более всего — его кепочка: кургузая, с коротеньким козырьком и вся какая-то не внушающая доверия. Старшина множество раз серьезно подумывал, не стоит ли силой своей власти заставить Петюнина эту мерзость сменить на любезную всем морякам черную фуражку. Но как-то все не собрался.

Петюнин приехал сюда, на этот берег, из Одессы, или из Ростова, или из Ташкента, словом, откуда-то оттуда, с юга, где, как всерьез полагал Калмыков, не сеют, не жнут, да сладко поживают…

И потому, когда Петюнин, торжествуя, поднял над головой отодранную «с мясом» подкову и на глазах у всего экипажа, состоявшего из восьми человек, демонстративно трижды плюнул на нее, а затем запустил в море, Калмыков только крякнул, снял фуражку и крепко потер свою дубленую морщинистую шею.

Выйдя в море, сейнер «Вест» развернулся и пошел вдоль едва видневшегося на горизонте берега. Надо было найти рыбный косяк, чтобы забросить невод. Отдавая через переговорную трубку приказания в машинное отделение, старшина повертывал штурвал, и, послушный его рукам, корабль рыскал то вправо, то влево. Теперь-то старшина весь превратился во внимание. То новый оттенок воды вдалеке привлекал его взгляд, вызывая мысли о центнерах и тоннах, то розовые в закатных лучах чайки. Они сновали над мелкой волной, падали до гребней зыби и косо взмывали. Но в волну не бросались. Чайки были прибрежные, жирные… обычные. Они ни на что не годились, даже в еду, — они пахли рыбой.

— Высоко птица ходит, — сердито бурчал старшина, — и рыба, само собой, глубиной идет…

И поворачивал сейнер в другую сторону.

То описывая круги, то двигаясь прямо на север, судно искало свою добычу — и не находило ее.

Солнце садилось все ниже и ниже. Посвежело. Из-за ослепительно блестящей кромки горизонта, подпирая потускневший желтый диск солнца, неторопливо приподнялись облачка — ватные, дымчато-золотистые. Потом солнце окунулось в них и скрылось, будто растаяло в далекой дали. Постепенно и незаметно стемнело. На свинцовые и вперемешку палевые чешуйки морской ряби мягкой копотью осела вечерняя тень. И от этого будто стало тише. Форштевень корабля бесшумно вспарывал мягкую и присмиревшую поверхность моря. Даже стукоток мотора будто стал глуше и вкрадчивей.

Старшина дал команду, мотор заглох, судно перестало дрожать, сейнер остановился.

Надо было дождаться полной темноты.

Один за другим рыбаки собрались в кубрике. Хмурые и сердитые, они расположились на деревянных с закромкой нарах и дружно задымили цигарками. Последним спустился старшина. Он прогромыхал сапогами по трапу, сел и крепко, с хрустом, потер руки, шелестнул газетой и тоже свернул