Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

class="p1">В комнате накурено и жарко. Днем в ней помещаются начальник нефтеразведки Мальцев, инспектор труда и бухгалтер. Самодельные некрашеные столы заляпаны чернилами. Ножки столов в черных пятнах: о ножки обычно притушиваются папиросы. Посреди комнаты печурка, сделанная из старой железной бочки, в каких перевозят горючее и спирт; в ней медленно тлеют, шипя, сырые дрова.

Сейчас, вечером, в этой конторке собрались коммунисты.

Комната полна народу. Сбоку стола президиума — буровой мастер Калинкин. Он худощав, высок, сухая кожа так туго обтягивает его лицо, что на скулах проступают розовые пятна. Он, парторг, только что доложил собранию сущность вопроса и теперь, нахмурясь, сосредоточенно, словно делает чрезвычайно важное дело, очиняет карандаш лезвием безопасной бритвы. Рядом с ним девушка. У нее мягкое, округлое лицо и строгие темные глаза. Шаль откинута на покатые плечи, словно девушка присела к столу только на одну минутку и сейчас вновь побежит по своим делам. Она диспетчер гаража, гроза водителей и трактористов, все они называют ее в глаза и за глаза не иначе как полным именем — Ольга Макаровна. Она председатель собрания. Перед нею наполненный водою большой стеклянный баллон из-под маринованных томатов. Ольга Макаровна время от времени позвякивает о него карандашом, призывая к порядку.

На улице разгулялся ветер. В маленькие окна перевозного круглого домика, похожего на юрту, то и дело налетают волны сыпучего снега. Извилистая белая линия поперек окна показывает высоту сугроба. Над нею черно. Ночь.

— Ты садись, товарищ Пахарев, — говорит Ольга Макаровна. — Вопросы к товарищу Пахареву по его биографии будут?

Она обращается к трактористу официально и с подчеркнутой вежливостью. Но он, привыкший на работе к ее беспрекословному тону, чувствует сегодня в ее голосе какую-то поддержку. Подобрав шапку с рукавицами, он опускается на стул.

Все пока молчат и невольно прислушиваются. За перегородкой радиорубка. Оттуда доносится жужжание, потрескивание и писк: подошло условное время, и радистка передает в трест сводку о проходке на буровых за сутки.

Прежде чем высказаться, нужно хорошенько обдумать все, нужна раскачка. Председательница это знает. Она не торопит. Наклоняется к сидящему сбоку стола секретарю собрания Мальцеву и тихо о чем-то переговаривается с ним. Калинкин по-прежнему навостривает карандаш.

— Вопрос есть, — говорит кто-то. — Почему кандидатский стаж у Пахарева просрочен?

— У него было взыскание, — отвечает за Пахарева Мальцев. — Это еще когда он состоял на учете в транспортной конторе. Выговор с занесением. За утерю кандидатской карточки.

В комнате возникает движение. Ольга Макаровна бренчит карандашом по баллону.

— Есть предложение заслушать, как это произошло. Товарищ Пахарев, расскажи-ка ты нам свою эпопею…

Тракторист, улыбнувшись шутке, снова встает.

— Проще простого, — говорит он.

Получилось действительно очень просто. В самом начале лета. В то время часть грузов транспортная контора, пользуясь навигацией, переправляла на нефтеразведку катерами, по проливу. Пахарев подвозил на своем тракторе продукты и машины из города к перевалочной базе, откуда их грузили на суда.

В тот роковой день Пахареву надо было попасть к нефтеразведчикам. Оставив трактор на перевалочной базе, он пересел на катер. Отчалили в ночь. Ветер был встречно-баковой. В небе не виднелось ни единой звездочки. Все заволокло тучами. Пахарев перешел от ветра на корму и присел на борт. Катер был перегружен, и можно было, слегка наклонившись, дотянуться рукой до воды. Справа бесформенной громадой еле угадывался во тьме далекий берег.

Судно покачивало. Как всегда ночью в этих краях, было холодно.

Он не помнит точно, как это все произошло. Видимо, очень сильно качнуло волной. Ледяная вода словно обожгла его. Глухо, возле самой его головы, прошумел гребной винт. Вынырнув, он с недоумением увидел, как, покачиваясь, удаляются бортовые огни.

Он крикнул, захлебываясь, а потом ринулся следом, пытаясь догнать судно. Но плыть было невозможно. Руки и ноги были словно в путах. Одежда тянула вниз. Напрягаясь изо всех сил, он умудрился скинуть сначала резиновые сапоги, а потом содрать пиджак.

Катер был совсем далеко. Пахарев выругался и поплыл на огни рыбачьего поселка.

Сапоги утонули. Пиджак на другое утро прибило волной к берегу. Там его подобрали рыбаки.

— Вот и все. А кандидатская карточка была в кармане пиджака.

— Намокла?

— Размокла сплошь.

— Значит, не утеря, а порча?

Мальцев делает разъяснение:

— Партдокумент побывал в чужих руках. Это равносильно утере.

Калинкин поднимает голову от своего занятия (ему никак не удается достичь нужной остроты карандаша — ломается графитный стержень) и спрашивает:

— Пил?

Пахарев отвечает уклончиво:

— Холодный был вечер…

— А конкретно?

— Полтораста…

— Ну вот, — удовлетворенно отмечает Калинкин, словно довольный, что оправдались самые его наилучшие предположения.

Снова наступает молчание. Слышно, как за перегородкой радистка возится со своим аппаратом, а на улице насвистывает ветер. Кто-то говорит вполголоса:

— Назавтра, не иначе, переметет дороги…

Ольга Макаровна, подперев пухлую щеку ладонью, пристально, не мигая, смотрит внимательными глазами на Пахарева.

— А ведь ты, Сема, этак мог и утонуть…

Кто-то подтверждает:

— Запросто.

Пахарев пожимает ватными плечами и неловко улыбается. Улыбка получается у него виноватой. Мог и утонуть… Вот как оно вышло.

— Тут некогда было выбирать — документ или жизнь, — доносится с задних рядов. — Бросай все и спасайся.

— Как это — бросай все и спасайся? — отложив карандаш в сторону, говорит Калинкин.

— А вот так: какой человек нам дороже — живой или утопленник? По мне, — живой и с партвзысканием.

— Все это так, — горячо возражает кто-то. — Дело-то, понимаете, в чем: ведь он, когда скидывал пиджак, начисто забыл, что в кармане партийный документ. Вот в чем дело. Ты помнил об этом, Пахарев?

Пахарев обводит взглядом товарищей. Такой оборот простого и понятного дела не приходил ему в голову. Запинаясь, он с удивлением произносит:

— И ведь вправду. Не до того.

— Ну вот. Значит, на какой-то миг забыл, что коммунист.

— Это слишком, — говорят с задних рядов.

Ольга Макаровна выдерживает паузу.

— Садись, товарищ Пахарев, — говорит она. — Приступаем к обсуждению. Кому дать слово?

— Может, подождем с приемом? Отложим на какое-то время?

Ольга Макаровна шарит глазами по рядам и, выискав говорившего, предлагает:

— Ты, Чудинов, выскажись яснее.

Чудинов встает, прокашливается. Говорит он почти не разжимая губ: такова его манера. От этого лицо его кажется бесстрастным.

— Кого мы можем принять в партию? Кандидата, который проявил себя как передовой человек. Чему партия нас учит? Чтобы мы были кристально чистыми людьми. Пятнышка чтоб не было. И только тогда можно принимать. А что получается в данном случае? Мы, конечно, знаем Пахарева. Ничего не скажешь, передовой производственник. Но не маловато ли это — четыре месяца, как снято взыскание, и три месяца, как работает у нас?

Ольга Макаровна спрашивает:

— Что же ты предлагаешь, товарищ Чудинов?

— Пусть