Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Он это понимал. Почти весь день пробыл он на заливе, пешней долбя лунки и вымеривая толщину льда. Вечером сказал твердо: «Завтра едем, пора, нечего ждать по радио руководящих указаний». И при этом ехидно посмотрел на начальника перевалочной базы.

Пахареву и в карты везло в тот вечер дьявольски. Он сидел у стола, раскинув веером в широкой ладони хрупкие листочки с королями и дамами. Короли воинственно держали деревянные секиры и скипетры, дамы кокетливо улыбались, нюхая бумажные цветочки. А Пахарев добродушно подтрунивал над молодым начальником.

Бородатый начальник от свалившихся на него неудач пал духом. Он с горя, а также для того, чтобы недозволенным приемом обмануть легкомысленную фортуну, принимался сдавать карты левой рукой. Но и это начальнику не помогало.

Только один раз Пахарев крепко о чем то задумался, глядя в упор на Рафика широко раскрытыми глазами, словно не видя его. Бородатый начальник осторожно теребил Пахарева за рукав, возвращая его к действительности. Но тракторист ничего не чувствовал. Наконец, встряхнувшись, он сказал Рафику.

— Цветок он.

Рафик оторопело задержал на размахе карту:

— Кто?

Пахарев по-серьезному углубился в свои карты и ответил не сразу:

— Цветок, говорю, в проруби. Лапшин твой… Пьяный он туда запоролся…

И пришлепнул козырной десяткой туза.

Курдюмов молчал. Его молчание можно было понять как полное одобрение слов Пахарева.

Пахарев только один раз в тот вечер остался в дурачках. Так ему везло. Или потому, что в тот вечер он не думал ни о чем, кроме как о картах?

Утро, как и предсказывал Пахарев, выдалось морозное и солнечное. Раскидистые ветви кедрового стланика были окутаны куржавиной и совсем полегли наземь — верный признак наступившей зимы и близких обильных снегопадов.

Тайга на том, противоположном берегу залива в это солнечное утро утопала в палевом мареве и стояла застывшая, присмиревшая, неподвижная.

Было так тихо и так безветренно, что даже снег не опадал с веток елей и пихт.

Возле складов перевалочной базы было оживленно. Трактористы переговаривались, беззлобно переругивались, шутили и громко перекликались. Кончилось безделье. Далее бородатый начальник суетился и мешался под ногами. Его жирный пес носился сломя голову, лаял без толку на людей, на тракторы, на синиц. Морда пса была вся в снегу.

На холостом ходу «молотили» тракторные моторы, время от времени выбрасывая голубые колечки бензинного дыма. Возле своей машины неторопливо ходил Пахарев — громадный в своем замасленном комбинезоне, поверх которого была накинута телогрейка, крутоплечий, с огромными обнаженными ручищами, — рукавицы его сушились на колпаке выхлопной трубы. Лицо Пахарева было запятнано мазутом и копотью. Тем ярче посверкивали в улыбке его сплошные крепкие зубы. Он легко, одним махом, вскидывал свое большое тело на гусеницы, проверяя наличие масла, воды, горючего… Он делал это так, словно ему предстояло проехать тысячу километров, ехать долго, ехать всегда…

Наконец Пахарев грузно опустился на широкое кожаное сиденье, повозился, бренча пружинами и уминая их, устроился поудобнее, натянул рукавицы и взялся за рычаги фрикционов.

Бородатый начальник закашлялся и дрожащей рукой полез в карман реглана. Дрессированный Тузик перевернулся на спину и с готовностью завилял хвостом. Но начальник проскрипел хромовыми сапожками к трактору.

— Товарищ Пахарев… товарищ Пахарев, — забормотал он и протянул непочатую пачку папирос «Казбек». Пахарев нагнулся с кожаного сиденья и принял подарок.

— Вот это добре. Давненько таких не куривал. Где выдерживал? В каких таких тайниках?

Заскорузлым ногтем большого пальца Пахарев распорол наклейку, с фасоном раскрыл половинки и протянул коробку товарищам. Как положено перед опасным делом, все прикурили от одной спички. Пахарев небрежно сунул нарядную коробку в карман телогрейки, обернулся к товарищам и озорно подмигнул. Папироса была лихо прикушена крепкими зубами. И невольно крепко стиснули челюсти все остальные.

Мотор застучал сильнее, из выхлопной трубы вылетело несколько плотных невесомых колечек дыма. Скрежетнуло железо. Трактор тронулся. Спустился медленно к берегу. Осторожно ступил на лед, словно пробуя его прочность.

А потом застрекотал ровно и свободно, двинулся по белой и гладкой пелене, за ним со скрипом поползли сани.

Пахарев сидел прямо, прочно. Покатые плечи его, широкая спина и крепкая коричневая шея словно застыли в напряжении.

Рухнет… Рухнет…

Трактор шел словно по линейке, оставляя за собою две примятые полосы и поднимая следом колкую снежную пыль. Сверкнув на солнце розовой дымкой, пыль плавно оседала позади машины. Трактор шел и шел, постепенно уменьшаясь в размерах.

Рухнет… И тогда хлынет морская соленая вода, и перекорежатся хрусткие льдины, и в черную холодную промоину клюнет, окунется тупым рылом машина, и скроется все это в кипучем водовороте. И настанет мертвая тишина. В последнюю секунду, быть может, попытается птицей спрыгнуть с машины тракторист, крыльями распластав рукава своей замызганной стеганки…

И только когда машина миновала середину залила, люди, стоявшие на берегу, опомнились, разом вздохнули, разом заговорили, громко и беспорядочно, оживленно жестикулируя.

— По коня-я-ям! — тоненьким голосом прокричал Рафик и вприпрыжку бросился к своей нетерпеливо подрагивающей машине.

Курдюмов молча включил скорость. Две машины — сначала одна, а немного погодя и другая — сползли к берегу и двинулись по рубчатому следу.

Где проходит человек

Весь день и всю ночь бушевала первая пурга. Под утро стало тихо. С трудом приоткрыв дверь таежной избушки, Мальцев вышел на крыльцо. Все кругом было засыпано снегом. Сугробы с наветренной стороны доходили почти до самых окон. Холмистое белое покрывало легло на кустарники, на пеньки и на бугры, сгладило ухабы дороги, ведущей к побережью. В неверном утреннем свете белые вершины сопок сливались с серым небом. Земля была тихая, нарядная, успокоившаяся.

К Мальцеву, увязая по самое брюхо в пушистом снегу, рывками подобрался добродушный толстый рыжий пес, особенно яркий на безукоризненной белизне. Пес поднял тупую морду и, вычерчивая на снегу тяжелым хвостом полуокружности, с явной усмешкой посмотрел на человека.

Но человеку было не до шуток. По всей видимости, началась зима. Пешком на разведку не пройти. И неизвестно, когда сюда, на перевалочную базу, придет с разведки или из Урги трактор. А люди на буровой стоят, дожидаясь подшипников для трансмиссионного вала. Дернуло же эти разнесчастные подшипники расплавиться в самое неподходящее время!

Мальцев, насупясь, со злостью отгреб ногами от двери снег, чтобы не мешал, и вернулся в темную, пропахшую рыбьим жиром избушку.

— Эй, мастер, вставай! Вахту проспишь!

Калинкин, спавший на нарах, перестал сопеть, разом проснулся и сел, свесив босые ноги. Несколько мгновений он, пошевеливая пальцами и недоуменно щурясь, осматривал закопченные бревенчатые стены хижины, висящую на проволочном крючке керосиновую лампу и большую железную печь, на которой стоял остывший казанок с кусками