Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Мальцев поднял голову:

— Устарело?

— А я что говорю! — обрадовался Калинкин. — Морально устарело. Конечно, на промышленном бурении лучше турбобура ничего не придумаешь, а вот в нашем, разведочном, да на наших структурах… Можно лучше сделать, уверен. Да боюсь я — у нас с Воркуновым, сам знаешь, какое образование.

— Нашел чего бояться!

— Надо еще поразмыслить. У нас вот что, товарищ Мальцев, на уме. — И, присев на корточки, Калинкин пальцем принялся вычерчивать на снегу контуры долота, показывая свои изменения.

Раздумчиво похмыкав, Мальцев сказал:

— С инженерами надо посоветоваться, с рабочими…

— Это само собой, — согласился Калинкин.

— Вернемся домой — техническое совещание созовем. Ну, двигаем?

Теперь первым пошел Калинкин. То поднимаясь на склоны, то соскальзывая вниз, огибая подножия холмов, по прогалинам, по лощинам, полянам путники шли и шли, пробиваясь сквозь снег, дикость, безмолвие. А позади путников оставалась лыжня, говорившая о том, что здесь прошли люди. Тайга, казавшаяся такой плотной впереди, расступалась, разрезанная этой лыжнею, и не смела вновь сомкнуться позади путников.

Так шли они долго, меняясь местами, передавая друг другу поклажу. Усталые, они все чаще и чаще останавливались на отдых, но, докурив папироски, снова трогались в путь.

Солнце пошло вниз. Когда путники поднялись на возвышенность, три вершины оказались совсем рядом. За ближним леском, четко вырисовываясь над неровной зубчатой линией верхушек деревьев, виднелась легкая, словно начерченная тонким карандашом на белой поверхности сопки, ажурная буровая вышка.

— Вот мы и дома…

Оба остановились, глубоко вздохнули, и оба вдруг почувствовали огромную приятную усталость.

У нас в Урге

Буровой мастер Мулин сидит в палатке за дощатым столиком, ножки которого вбиты накрепко в землю, и обедает. Доставая большим складным ножом из консервной банки куски тушеного мяса, он обстоятельно накладывает их на толстый ломоть хлеба и неторопливо рассказывает мне о делах своей буровой.

Полог палатки откинут. В треугольное отверстие проникает спокойное осеннее солнце. Тишина. Ни ветерка, ни облачка на глубоком и неподвижном небе.

Мастер Мулин рассказывает неторопливо. Прожует, проглотит кусок — скажет слово. Торопиться ему не след: дела идут нормально.

Возле входа в палатку, прислонившись спиной к деревянной подпорке, сидит на корточках человек в выцветшем до голубизны комбинезоне, морщинистый и загорелый, видимо монтер, и зачищает ножичком концы проводов. И без интереса прислушивается к нашему разговору.

Осенняя тишина на всем свете, только грохочет буровая, но это так привычно, что грохот не заметен.

Буровая стоит внизу, у подножия холма, на котором растопырилась палатка, и отсюда, сверху, видно все, что происходит на ее площадке.

Справа и слева от буровой перевитой вышки вздымаются сопки, укутанные увядающей осенней красотой. Будто лесной пожар прошелся по этим склонам, окрасив их багрянцем, суриком и охрой. Пламенеют кусты шиповника. Призрачным дымом пожелтевшей хвои окутаны пихты. Густая трава полегла на землю цветистыми пятнами — то сухими, серыми, то бурыми, то алыми, а то вдруг изумрудно-зелеными, словно весной. Осень щедро разбросала свои краски, словно хотела покраше принарядить кусты и деревья, прежде чем зима безжалостной рукой оголит их.

Но сразу же за этим обжитым людьми склоном холма и за вышкой — сплошной бурелом, торчат оплетенные поблекшей травой и валежником бурые пеньки, отовсюду наступают, грудятся ели и пихты со скрюченными шишковатыми и обомшелыми стволами, проступают вдали покатые вершины голубых и лиловых сопок.

Дикость, заброшенность, первобытность и первозданность…

Лишь с одной стороны сквозь бурелом пробилась к вышке дорога — ухабистая, с раздробленными на колеях ветками и сучьями, да торчат вдоль дороги не успевшие еще потемнеть ошкуренные столбы, держа на своих молочных изоляторах провода, которые, медно поблескивая, спускаются к той же вышке. Так и кажется, что эта палатка и грохочущая буровая соединены с большим миром лишь этой глинистой дорогой и тонюсенькими проводами.

Это разведочная буровая. За два-три километра отсюда расположена вся экспедиция со своими шестью большими палатками, четырьмя похожими на юрты круглыми домиками, со столовой, торговым ларьком, газетной витриной… Но два километра — как все-таки это страшно далеко.

А до Урги и вовсе бесконечность!

Мулин жует и трудно глотает, двигая острым кадыком на морщинистой шее. Он худощав, впалые щеки его густо поросли сивой щетиной. Он не просто худощав, он поджар, как гончая, в нем нет ни унции лишнего жира. Голубые, по всегдашней привычке прищуренные глаза глубоко спрятаны под нависшими мохнатыми бровями. Он ест основательно, но как-то безразлично, только потому, что надо. И это всухомятку, лишь запивая густым чаем из жестяной кружки, обедает тот самый Мулин, о заработках и премиальных которого ходят легенды. Тот самый Мулин, который внуку своему подарил «на зубок» настоящую, живую молочную корову! Выписал с Большой земли, заплатил бешеные деньги и подарил. Надо знать Ургу, чтобы понять, что это за подарок.

Не в силах удержаться, я осторожно спрашиваю мастера, не слишком ли чувствуется здесь, на разведочной, оторванность от мира и не тянет ли порой на люди, в большой город.

Минутку он смотрит на меня, словно вникая в сущность вопроса. Усмехнувшись, медленно отвечает:

— Бывает иной раз, как же. Особенно в ту пору, когда все гладко идет. Поневоле заскучаешь. А вот когда что-нибудь не клеится — ну тогда другое дело, тогда не до того. А насчет оторванности… вахта кончается — ночевать идем в экспедицию. Там люди со всех буровых. Все дела вместе обсуждаем. А в субботу на выходной домой едем, в Ургу.

Мне кажется, что слово «Урга» он произносит особо весомо и значительно. А что Урга?

Урга — поселок рыбаков и нефтяников. От тридцатых годов в нем осталось десятка полтора потемневших бараков и хижин. Сороковые годы принесли с собою брусчатые двухэтажные дома и десяток коттеджей, в которых и до сей поры живет начальство. Последующие времена добавили несколько шлакоблочных корпусов.

Урга протянулась вдоль морского холодного берега. Крайние избы подобрались к самому обрыву над светлой полосой песчаной отмели. Они словно поглядывают своими окнами на неугомонные волны прибоя, на приткнувшиеся к обрыву лодки, на развешанные рыбачьи снасти и прислушиваются к несмолкаемому гулу моря. Позади поселка за огородами с картофельными кустиками мшистые холмы, поросшие багульником, кедровым стлаником и низкорослыми соснами. Муссонные ветры, с настойчивым постоянством налетающие на поселок со стороны холодного моря, в котором и летом порою плавают льдины, пригнули кусты и деревья. Шишковатые, скрюченные ветви сосенок и пихт растут только с тыльной от постоянных ветров стороны — в сторону суши. Глядя на эти склоненные деревья и на распластанные, рвущиеся прочь от моря сучья, даже