Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

прожил, и все два года про Ургу разговоры в семье не прекращались. На что, кажется, старуха моя, Настасья Ефимовна, домохозяйка, всячески поносила этот городишко, Ургу, когда в нем жили, — и у той только и разговоров, как бы обратно вернуться. И жарко, дескать, в Грозном так, что не продохнешь, и в огороде все сохнет, просто ужас, не успеваешь поливать, и что, дескать, провались все здешние фрукты-яблоки, не нужны они мне.

Петр и Евдокия — сын и дочь — те просто в голос заявляют: «Давай, отец, обратно». А самый маленький, Витька, пузырь совсем, семь лет ему было, и тот спрашивает: «Когда же, папа, домой поедем?» Понимаете, он спрашивает, когда поедем домой.

Словом, подливают масла в огонь.

Вот так прожили два года. А потом однажды вечером умылся, надел чистую рубаху, вырвал из Витькиной тетрадки клетчатый листок, да и написал письмо… Товарищу Королеву. Так и так, дескать. Пишет монтер Жильцов. Тот самый. Справляется о здоровье и просит сообщить, не нужны ли монтеры. И в августе вернулся сюда.

Жильцов смолкает и тянется к проводам. Мулин говорит:

— Вот и прогулялся.

— Да уж прогулялся, ничего не скажешь, — охотно соглашается Жильцов.

— Это верно, — говорит Мулин, как бы подводя итоги. — Человек, он крепко приникает к своему месту. А наша Урга — это место особенное. Не так-то просто оставить все, что поставлено твоими руками, и уехать не знай куда. Верно я говорю, Федор Кузьмич?

— Все это так, — почти торжественно подтверждает монтер.

— Прислали его в нашу экспедицию. Это ведь и впрямь интересно: вот сидим мы здесь, в глуши, среди этой дикости, бурим. Смотрим пласт. И видим: есть в нем нефть. Есть такая! Цап ее! И через полгода, через год здесь поселок. С людьми, с машинами, клубом и танцами для молодежи. И пошла отсюда гулять наша нефть по всему Советскому Союзу! Ведь приятно знать, что начало всему этому от тебя идет? Так, Жильцов? И вот он вышку оборудовал, все помещения экспедиции электрифицировал, столбы сам ставил…

— Вместе с Сударевым, — вставляет Жильцов таким тоном, словно хочет сказать, что чужого ему не надобно.

— Значит, работа пошла вовсю? — говорю я.

— Работа идет.

— И в семье мир и спокойствие?

— Порядок. Приехали, правда, под осень, ничего в огороде посадить не успели, но вот уж на будущий год! Уж старуха моя развернется, будьте уверены! А Витька, меньшой мой, так тот заявляет: «Папа, а здесь, говорит, и до школы ближе, чем там». А какое ближе — и в Грозном была за углом. «Нет, папа, говорит, ближе. Здесь совсем, совсем ближе». Доволен, значит…

Я все-таки спрашиваю:

— Может, жилось там туговато?

Жильцов протестующе взмахивает рукой:

— На жизнь обижаться не приходится. Хватало. Только, конечно, с Ургой не сравнить. У нас в Урге, брат, все первостатейное. Вот в отпуск можно иногда выезжать, — говорит он. — В отпуск — это точно. В карман путевочку на курорт, немного монет, галстучишко бантиком — и айда!

Мы смеемся — теперь уже все трое: как-то странно представить себе Жильцова с бантиком… От буровой доносится:

— Жильцов!

Монтер откликается:

— Ну что там?

— Пора готовить!

— Пора, — говорит и Мулин. — Засиделись.

— Иду!

Он легко поднимается, подхватывает провода и медные детальки. Мулин тоже встает. Мы спускаемся по склону к вышке, шурша сапогами по желтеющей траве. Жильцов, обернувшись, тихо говорит мне:

— А все-таки здесь есть что-то такое…

И широко обводит рукой вокруг.

…Осень стояла, блистая последней своей красой. Четко вырисовываясь на чистом, без облачка, синем осеннем небе, дремали пихты, окутанные дымчатой хвоей. По склонам сопок пылал шиповник. Изредка проплывали в воздухе, сверкая на солнце, нити паутин. Сопки уходили вдаль, вздымаясь одна за другой, и чем дальше были они, тем нежнее становилась их окраска, тем плотнее облегала их голубоватая дымка. Воздух был чист и прозрачен. Солнце светило ровно, ярко, почти не грея — по-осеннему.

Да, тут что-то было. Несомненно, было.

Спасибо, друг!

— Спать нельзя… спать нельзя…

На моем плече — тяжелая рука. Она трясет. Трясет настойчиво, больно и тупо. В ушах тарахтит. Расклеиваю глаза. Калинкин. Его полосатый шарф. Желтое и красное. Его тяжелая, будто чугунная, рука лежит на моем плече. Это он трясет. Это он повторяет надоедливо:

— …спать нельзя…

Как будто я сам не знаю.

Тарахтение становится слышней, настойчивей, властней. Это тарахтит трактор.

Злым голосом я говорю:

— В чем дело?

Я ему не подчинен. Ко мне не лезь. И он это знает. Да. Я дергаю плечом. Рука не сбрасывается.

Обидным голосом он кричит:

— Мужик ты?

Черт возьми, еще бы!

Трактор стрекочет совсем громко. Сани колышутся. В сани заносит снежную пыль из-под гусениц. Пыль оседает на лице. Она тает. Пыль тает противно. Ее хочется стереть. Поднимаю руку, снег не стирается — размазывается. Противно. Плечи мои передергиваются. Сняв рукавицы, обеими ладонями протираю лицо. Еще, еще сильнее. Протираю щеки, глаза.

Теперь я хорошо вижу Калинкина. Во весь его длинный рост. Поднявшись с корточек, он резкими движениями длинных рук разминает костлявые плечи. Он хлопает руками по бедрам и что-то говорит. На его сухощавом лице тоже снежная пыль. Хрящеватый нос покраснел, лоснится, на кончике висит талая капелька. Он нагибается ко мне:

— Озяб?

Теперь я совсем проснулся. Опираясь руками о подрагивающий пол саней, медленно, будто по частям, распрямляюсь и поднимаюсь. Ноги словно ватные. И в голове словно вата. Все не мое — не понимает, не слушается.

— Застынешь! — кричит Калинкин.

Я огрызаюсь — больше для порядка:

— С чего это ты раскричался?

Он хохочет, совсем не обиженный:

— Трупиком стать охота?

Вот теперь я совсем-совсем проснулся. Теперь я стою на ногах. Рядом с Калинкиным. Под ногами вздрагивает и ходит ходуном дощатый пол. Мы стоим рядом, и когда сани ухают в ложбину, мы придерживаем друг друга за плечи. То я Калинкина, то он меня. И так мы стоим. И смотрим.

Продремал я немного, но за это время заметно стемнело. Лапшин включил фары, и на снег легла яркая желтая полоса. По сторонам полосы белая, синяя и лиловая мгла.

Я кричу Калинкину:

— А ты бы тогда выстрелил?

Он оборачивается ко мне своим худощавым лицом. Видно, вспомнил. Толстой варежкой он делает возле головы несколько замысловатых движений, полных иронии, и назидательно кричит:

— В человека стрелять не рекомендуется!

— А все-таки? — не сдаюсь я.

Он что-то хочет сказать, но сани ныряют, и Калинкин забывает ответить.

Голубой меч выхватывает из синей мглы белые елки и сосны.

Это таежная просека, сделанная руками человека. Но нам кажется, что ее властно просек наш