Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

А мне надо писать о них в газету. Газета ждет оперативный материал. Газета требует этот материал. Газета живет этим материалом.

Вот она, бродячая судьба газетчика. Приехал на несколько дней — а то и на несколько часов, — нахватал фактов, фамилий и процентов в свой блокнот, а там пиши, как бог на душу положит. Но беда в том, что бог, как на грех, кладет на твою газетную душу самые наизатасканные слова и самые наизатертые фразы и формулировки. Видать, они у газетного бога ближе всего находятся…

Приехал на нефтеразведку, познакомился с интересными людьми, встречался с ними, щи-кашу ел из одного котла, и вот уже пора уходить от них. И кто знает, доведется ли когда еще встретиться? Кто знает, кто знает! А писать надо!

И, словно угадывая это, Калинкин спрашивает:

— Нашел у нас интересный материал?

С сомнением в голосе я отвечаю:

— Нашел…

— Писать будешь?

— Обязан.

— Про нефть? Про нашу буровую?

— Да. Про вашу.

Некоторое время он изучающе смотрит на меня. В сером снежком сумраке мне видны его пытливые и умные глаза. Медленно выговаривая слова, он будто размышляет вслух:

— Ну, цифирью ты запасся вполне. Все это у тебя есть. — И смолкает. — Ты не забудь, упомяни Прохорова Василия Кузьмича. И отметь особо, как Бабир-Абаз спуско-подъемные операции сократил. Есть это в твоем блокноте?

— Есть.

— Ну то-то. — Усмехнувшись, он добавляет: — Не мне вас, газетчиков, учить, вы сами грамотные…

А мне почему-то кажется, что есть у Калинкина такое, чему можно и поучиться. Но спросить не решаюсь. А он будто догадался:

— Ты молодой, в газетном деле недавно… Ты, знаешь, от себя пиши, от души, понимаешь? Будто с глазу на глаз — мне лично — очень интересное что-то рассказываешь. Понимаешь? О человеке пиши. Вот и все.

И надолго смолкает, а потом уходит к Шелепову.

А как писать о человеке? Трудно писать о человеке!

Холодно. Озноб пробирается откуда-то снизу. Ледяная корка норовит переползти с бровей на все лицо. Чувствую, как она шевелится, корка…

— Лапшин? — кричит Калинкин. — Дай первую скорость!

Не оборачиваясь, Лапшин понимающе кивает головой и со скрежетом передвигает рычаг. Трактор замедляет скорость. Калинкин переваливается через борт, кричит нам:

— Давайте! Валентина, прыгай!

Мы тоже переваливаемся через бортик. Держимся за его кромку и бежим за санями. Снег глубокий, скрипучий, валенки увязают почти до самого верха, до колен. Мы бежим и кричим что-то невнятное, беспорядочное и веселое. Бежим и кричим долго — минуты три или четыре. Затем на ходу подсаживаем Валентинку, вваливаемся сами и некоторое время сидим на полу саней, запыхавшиеся и жаркие.

— А теперь… — хитро говорит Калинкин и достает бутылку. — Чур, мои дорогие братцы, меня не выдавать… Лапшин! Стоп! Иди сюда!

Трактор останавливается. С напускной неохотой Лапшин подходит к саням.

— Ну, что там? — капризно говорит он.

На его лице все еще сохранились остатки обиженности.

Но в руках у него жестяная кружка. Калинкин, плеснув в нее из темной бутылки, коротко бросает:

— Глотни.

Лапшин, делая вид, что только подчиняется приказу, выплескивает в свою пасть спирт, бросает туда же пару щепоток снега. Продышавшись, говорит:

— Сильна!

И, покашливая, идет на свое место.

Следующая очередь — моя… Спирт. Один-единственный глоток спирта. Он обжигает десны и небо. И холодный снег, не имеющий никакого вкуса. Затем мы уговариваем Валентинку выпить.

Кивнув подбородком на Шелепова (руки у него заняты бутылкой и кружкой), Калинкин спрашивает:

— А как на это дело посмотрит медицина?

Но Валентинка, все еще не продышавшаяся, только трясет ладошкой, будто обожглась. Калинкин шагает к Шелепову. Потом отдает команду Лапшину:

— Трогай!

И снова гул, колыхание саней, голубые лучи на белом снегу. Так идет эта ночь. Эта длинная ночь. Нас заметает снежной пылью. Мы бежим позади саней, и нас заносит снегом. Мы проваливаемся в снег. А потом пьем по глотку спирта. Широкий Лапшин сидит и не колышется. Валентинка засыпает, а мы ее будим, теребим, тормошим, что-то кричим ей, а она бормочет: «Отстаньте…»

Снег. Повсюду снег. Сверху и снизу. Снег со всех сторон.

Наконец-то светлеет, воздух становится мутным, прозрачным, сетчатым. Светает. Выезжаем на твердую дорогу. Близко город. Мы видим город сквозь снежную сетку. Лапшин включает четвертую скорость. Мы с Калинкиным встаем. Придерживаем друг друга за плечи. Валентинка разговаривает с Шелеповым.

Проплывают мимо первые окраинные домики. Дома все чаще и все гуще. Город уже проснулся. Теплятся желтым светом окна домов. По тропинкам спешат пешеходы. Гул трактора становится глуше. Или так кажется в городе? Подъезжаем к приземистому зданию. Главный вход ярко освещен. Больница. Валентинка, не дожидаясь, пока Лапшин как следует развернет машину с санями, спрыгивает, бежит в здание и через минутку выбегает оттуда с санитарками, такими же курносыми и молоденькими. Они что-то кричат и волокут за собой носилки. И тогда мы с Калинкиным говорим:

— Брысь!

И, пошатываясь, переносим из саней, из захлестнутых снежной пылью саней Шелепова и осторожно укладываем его на брезентовые носилки. Вокруг нас, словно снежные королевы, носятся курносые красавицы в белых халатах. Мы говорим им:

— Позвольте!

И они расступаются. Мы проносим Шелепова туда, куда его надо пронести. В операционную. Так мне кажется. Потому что белые стены, и белые табуретки, и белые занавески. Все белое. А затем, шатаясь, уходим. Затем мы оказываемся в каком-то кабинете. В нем тепло и сухо. На белом письменном столе телефон. Я опускаюсь на клеенчатый диван — холодный и липкий больничный диван. Говорю телефонистке номер. Долго не отвечают. Наконец — хриплый прокуренный голос:

— Эге?

Сам редактор нашей районной газеты. Я кричу в трубку:

— Иван Михайлович, это вы?

Мне кажется, что я кричу громко. Но он переспрашивает:

— Эге? Что?

— Иван Михайлович, — кричу я, — примите информацию!

— А! — Поняв, он оживляется. — Приехал? Долгонько, брат. Мы тебя совсем потеряли. Сейчас возьму карандаш. Диктуй…

— Встав на предпраздничную вахту, — кричу я, — нефтеразведчики Первомайской… Мастера товарища Калинкина… Буровая номер сто двадцать дробь шестнадцать… Пройдена досрочно… Дала фонтанирующую нефть… Вы записываете, Иван Михайлович? Фонтанирующую. Ее суточный дебит — сто двадцать тонн…

Я диктую, а в голове: «Не то! Не то! Не то!» Но остановиться я уже не могу. И не могу обо всем этом, таком нужном, сказать по-иному, иными, хорошими словами…

Из телефонной трубки доносится до меня:

— Да, да… Твою информацию даю на первую полосу… на первую полосу… Отдыхай сегодня, спи…

Телефонная трубка валится у меня из рук. Проходит какое-то время. Надо мною склоняется пестрый шарф. Калинкин. Его тяжелая